В субботу днем Марта проверяла с Софией математику. На столе лежала тетрадь, карандаш замер над примером, а из приоткрытого балконного окна потянулся голос Влады — слишком бодрый для человека, которому якобы больно от каждого детского звука.
— Да я здесь шикарно устроилась, — щебетала она кому-то. — Свою студию я уже сдала тем ребятам из IT, минимум на год. Чего ей пустовать? Ромка — лопух, мама его покрутит как надо, он сразу мягкий. Главное — давить на жалость. Пару раз всплакнула про диагноз, и все: меня кормят, жалеют, лучшие куски несут.
Марта не шелохнулась. Карандаш в ее руке остановился на середине цифры. София подняла глаза от тетради.
— Да какой ребенок, ты что, — продолжала Влада, смеясь. — Мне фигуру портить? Растяжки терпеть? Я лучше сумку куплю. Справку я в частной клинике сделала. За деньги тебе там хоть инопланетную лихорадку напишут. А Марта пусть бесится. Квартира общая, подвинем ее, выживем в дальнюю комнату. Никуда она не денется.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как холодильник на кухне щелкнул реле. София смотрела на мать серьезно, без детской рассеянности.
— Мам, она ведь врет, что болеет? — спросила девочка шепотом. — Она как хитрая лиса из сказки, которая в чужую избушку залезла.
Марта медленно улыбнулась. Улыбка вышла холодной, почти невидимой.
— Ты очень правильно услышала, котенок. Лиса хитрая. Но мы с тобой умеем быть внимательнее.
Она не пошла на балкон и не стала срывать с Влады маску немедленно. Один разговор с Романом ничего бы не решил: он бы сказал, что Марта не так поняла, вырвала слова из боли, приписала сестре то, чего не было. Нет, эту партию следовало разыграть при всех. Теперь у Марты наконец появились карты, которых ей не хватало…
