Воскресный вечер оказался подходящей сценой сам собой. Людмила Степановна пришла с пакетом пирожков — «подкормить бедную Владочку». Роман вернулся после поездки на строительный рынок усталый и осел в кресле. Влада разлеглась на диване, обложившись подушками, опять в шелковом халате, словно страдание требовало особого костюма.
София сидела на ковре и рисовала в альбоме. Фломастер иногда поскрипывал по бумаге. Влада поморщилась так, будто этот звук проходил сквозь нее насквозь.
— Марта, скажи уже своему ребенку, чтобы не скрипела, — протянула она. — У меня от этого прямо нервы выкручивает. И вообще она мельтешит с этими рисунками. Невозможно находиться в комнате.
Людмила Степановна, будто ждала реплики, тут же подалась вперед.
— Марта, уведи девочку в спальню. Ты же видишь, Владе нужен абсолютный покой. Любой детский звук, любое напоминание о том, что у других есть нормальная жизнь, ранит ее. Нужно иметь такт. Пусть Софийка посидит тихо у вас, пока Владочка в гостиной.
Воздух загустел. Роман в кресле втянул голову в плечи. Марта закрыла ноутбук, отложила рабочие чертежи и поднялась. Она посмотрела сначала на свекровь, потом на Владу, затем на мужа, который уже заранее выбрал роль человека, не присутствующего при собственном решении.
— То есть вы всерьез предлагаете мне спрятать моего ребенка, чтобы ваша несчастная Влада не травмировалась от его существования?
Слова легли в комнату тяжелыми, отчетливыми ударами. Роман дернулся, словно его ткнули в больное место.
— Да сколько можно, Марта! — сорвался он. — Она всего на неделю приехала. Неужели так трудно войти в положение? Ей плохо, она страдает.
И тогда София аккуратно положила фломастер на альбом, закрыла колпачок и встала. Она разгладила ладонями подол сарафана, подошла к дивану и посмотрела на отца совершенно ясными глазами.
— Папа, а почему тетя Влада говорит, что плачет из-за детей?
Вопрос прозвучал просто, без упрека. Именно поэтому он ударил сильнее крика…
