Тихо, стараясь не скрипнуть дверцей шкафа, она достала заранее собранную сумку с детскими вещами. Документы, телефон, зарядка, несколько пелёнок, бутылочка, лекарства, сменная одежда для Дани. Всё, что могло понадобиться в первые сутки. Она укутала сына в одеяло и взяла на руки. Он сонно шевельнулся, но не проснулся.
Дверь спальни открылась почти бесшумно.
В гостиной на диване спал Максим. Чемоданы стояли у выхода, как чужое наглое доказательство их планов. Дарина прошла мимо, задержав дыхание. На вешалке висела её куртка. Она накинула её поверх домашней одежды, сунула ноги в кроссовки и осторожно повернула ключ.
Замок щёлкнул слишком громко.
Дарина замерла.
Максим на диване перевернулся, что-то пробормотал, но не проснулся.
Она вышла на лестничную площадку и закрыла дверь.
Ночной воздух на улице был холодным и влажным. Дарина стояла у подъезда с ребёнком на руках и впервые не знала, куда идти. К родителям далеко. К подругам — неудобно, у всех семьи, маленькие квартиры, свои заботы. Возвращаться нельзя.
И тут она вспомнила о деде.
Григорий Матвеевич, отец её матери, жил один в старом доме в центре города. После смерти бабушки он стал замкнутым, почти никуда не ходил, редко кого приглашал. Дарина видела его нечасто. Последний раз — на свадьбе.
Тогда дед долго смотрел на Максима своими внимательными серыми глазами, а потом тихо сказал ей:
— Присмотрись к нему, внучка. Уж больно взгляд у парня скользкий.
Дарина тогда только засмеялась. Молодость не любит предупреждений.
Она вызвала такси и назвала адрес.
Дорога прошла как во сне. Город за окнами был пустой, фонари расплывались в мокром стекле жёлтыми пятнами. Даня спал у неё на руках, тёплый и доверчивый. Дарина смотрела на него и повторяла про себя: «Я всё сделала правильно. Я должна была уйти».
Дед открыл не сразу. За дверью послышались тяжёлые шаги, потом щёлкнул замок. Григорий Матвеевич стоял на пороге в старом халате, высокий, худой, седой, с прямой спиной, которую возраст так и не смог согнуть.
Он увидел Дарину с ребёнком, сумку у её ног, бледное лицо — и не задал ни одного лишнего вопроса.
— Заходи, внучка.
Она переступила порог.
В квартире пахло книгами, старым деревом и чаем. Всё было таким же, как в её детстве: высокий потолок, тяжёлый шкаф в коридоре, часы на стене, тёплый свет кухни.
— Чай будешь? — спросил дед.
— Буду, — прошептала Дарина.
Он поставил чайник, достал чашки, печенье в жестяной коробке. Потом сел напротив неё и сказал:
— Рассказывай.
И она рассказала.
Сначала сбивчиво, путаясь, пропуская детали. Потом всё ровнее. Про выплату. Про Максима. Про Ирину Богдановну. Про курорт, заблокированную карту, угрозы, ребёнка, врача, ноутбук. Про то, как они собираются улететь утром.
Григорий Матвеевич слушал молча. Только брови его становились всё ниже, а пальцы всё сильнее сжимали ручку чашки.
Когда Дарина закончила, он встал, прошёл в комнату и вернулся с блокнотом.
— Рейс знаешь?
— Видела на бумагах. Кажется, помню время.
— Диктуй всё, что знаешь. И полные имена тоже.
Она продиктовала.
— Дедушка, что ты хочешь сделать?
Он коротко усмехнулся.
— У старых пограничников всегда остаются знакомые там, где надо. А у старых полковников — ещё и привычка не смотреть спокойно на подлость.
— Я не хочу неприятностей…
— Неприятности уже есть, Дарина. Просто пока они думают, что неприятности только у тебя.
Он закрыл блокнот.
— А теперь иди спать. Комната готова. Ребёнка положишь на диван, я принесу чистое бельё. Утром будем действовать.
Дарина хотела спросить ещё что-то, но сил не осталось. Она уложила Даню, легла рядом и впервые за много дней почувствовала не безопасность даже, а присутствие рядом человека, который не будет её ломать.
Из кухни доносился низкий голос деда. Он говорил по телефону тихо, но в каждой фразе звучала сталь.
Дарина закрыла глаза и уснула почти сразу.
Утром её разбудил запах крепкого кофе.
Солнце пробивалось сквозь занавески, ложилось светлыми полосами на пол. Даня ещё спал рядом, тихо посапывая. Дарина осторожно поднялась и вышла на кухню.
Григорий Матвеевич сидел за столом уже одетый, с газетой перед собой. На плите тихо бурлил кофе.
— Доброе утро, — сказал он, не поднимая голоса. — Выспалась?
