— Они скажут, что мы семья. Что он имел право.
— Пусть говорят. У них теперь много времени будет поговорить.
Дед ушёл на кухню и снова взялся за телефон. Его голос через стену звучал негромко, но твёрдо. Он кому-то объяснял обстоятельства, называл фамилии, уточнял, кто ведёт материал, где сейчас задержанные. Дарина слышала отдельные слова: «выписка», «доверенность», «ребёнок», «не выпускать», «допрос».
Она ходила с сыном на руках и чувствовала, как отчаяние медленно меняет форму. Ещё час назад оно было липким, парализующим. Теперь в нём появлялся острый край.
Злость.
Не истеричная, не крикливая, а холодная, тяжёлая, почти спокойная.
Максим думал, что она сломается. Что испугается, расплачется, побежит забирать заявление, лишь бы его с матерью отпустили на самолёт. Он считал её слабой, удобной, зависимой. Молодой матерью, которой деваться некуда.
Он ошибся.
Когда Даня наконец успокоился и снова задремал, Дарина положила его на диван, села рядом и долго смотрела на его лицо. Маленькие ресницы лежали на щёчках, ротик был чуть приоткрыт, ладошки расслабились.
— Я верну, — сказала она тихо. — Всё верну. Обещаю.
Григорий Матвеевич вернулся через полчаса. На столе перед ним уже лежал блокнот, рядом — несколько листов бумаги, старая ручка и пачка каких-то документов.
— Слушай внимательно, — сказал он. — Ситуация неприятная, но не безнадёжная. Завтра берём в банке полные выписки по счёту. Нужны все поступления: твои накопления, выплаты, движение средств. Потом едем к нотариусу за копией доверенности. Затем — к следователю.
— А если нотариус не даст копию?
— Даст. Ты доверитель. Документ оформлен от твоего имени. И если начнёт упираться, будет официальный запрос.
— А с Максимом и его матерью что?
Дед посмотрел на неё поверх очков.
— Их уже не выпустят. Сначала было задержание для проверки по заявлению. Теперь, если подтвердится снятие всей суммы, вопрос станет серьёзнее. Очень серьёзнее. Деньги большие. Есть ребёнок. Есть попытка выезда сразу после снятия. Есть конфликт и давление. Следствие этим заинтересуется.
Дарина сглотнула.
— Его посадят?
Григорий Матвеевич не ответил сразу. Сел напротив, сложил руки на столе.
— Это будет решать суд, если дело до суда дойдёт. Многое зависит от того, вернёт он деньги или нет, признает ли вину, что покажет мать, что найдут по документам. Но ты должна понять главное: его возможные последствия — это результат его поступка, не твоего заявления.
Дарина опустила взгляд. Внутри всё равно дрогнуло. Одно дело — злиться, другое — понимать, что человек, с которым она строила жизнь, может оказаться под следствием. Но тут же перед глазами снова всплыл пустой счёт. И Даня на руках. И Максимов голос: «Маме они нужнее».
Нет.
Она не обязана была спасать его от того, что он сделал сам.
— Я не хочу мстить, — сказала она после паузы. — Но я хочу вернуть деньги. И хочу, чтобы он больше не мог так со мной поступить.
— Вот это и есть правильная цель, — кивнул дед. — Не месть. Защита.
Вечером он сходил в магазин. Вернулся с пакетами: подгузники, детская смесь, влажные салфетки, крупы, хлеб, творог, курица, яблоки. Дарина, увидев всё это на столе, неожиданно расплакалась.
— Ты чего? — нахмурился дед.
— Ничего. Просто… — она вытерла лицо рукавом. — Я сегодня думала, что даже подгузники купить будет не на что.
Григорий Матвеевич отвернулся к шкафу, будто искал тарелку, хотя прекрасно знал, где она стоит.
— Пока я жив, мой правнук без подгузников не останется. И ты тоже без еды не останешься. Так что хватит носом шмыгать. Суп будешь?
— Буду.
— Вот и хорошо. Ребёнка покормишь, сама поешь. Войны на голодный желудок не выигрывают.
Она села за стол. Еда почти не чувствовалась на вкус, но Дарина заставляла себя есть. Дед был прав. Ей нужны были силы. Не для красивых слов и не для гордой позы. Для заявлений, допросов, документов, бессонных ночей, кормлений и каждого следующего дня.
Ночью она спала плохо. Едва задремлет — сразу видит аэропорт: Максим с матерью проходят к самолёту, смеются, машут ей издалека, а она стоит за стеклом, держит Даню и не может сдвинуться с места. Проснулась она от собственного тихого всхлипа.
В дверях почти сразу появился дед.
— Плохой сон?
— Да.
Он вошёл и сел на край дивана. В темноте его лицо казалось особенно старым, но глаза оставались ясными.
— Нервы, — сказал он. — После такого они долго будут играть.
— Дед, а если я не справлюсь?
— Справишься.
— Ты так уверен?
— Уверен.
— Почему?
Григорий Матвеевич некоторое время молчал, потом положил ладонь ей на плечо.
— Потому что ты уже справляешься. Испугалась — но ушла. Осталась без денег — но не побежала просить у него прощения. Узнала про кражу — не упала на пол, а думаешь, что делать дальше. Сильные люди не те, кому не страшно. Сильные — те, кто идут, когда страшно.
Дарина закрыла глаза. Эти слова не лечили боль, но словно ставили внутри подпорку, не давали ей окончательно рухнуть.
— Спи, внучка, — сказал дед. — Завтра трудный день.
Утром всё началось с банка….
