Дарина держала Даню на руках, пока сотрудница за стойкой распечатывала выписки. Бумага медленно ползла из принтера, строка за строкой, и каждая строчка казалась доказательством прожитой ею жизни: зарплаты, переводы за заказы, небольшие накопления, та самая выплата, которую она ждала в роддоме. Потом — одна крупная операция, снятие через кассу по доверенности. После неё — пустота.
— Мне нужна заверенная копия этой операции, — сказала Дарина.
Сотрудница подняла на неё глаза. Видимо, по её лицу, ребёнку на руках и стоявшему рядом Григорию Матвеевичу уже поняла, что перед ней не обычная просьба.
— Конечно. Подождите несколько минут.
Дарина ждала, стараясь не смотреть на цифры. Но взгляд всё равно возвращался к строке снятия. Сумма стояла там ровная, холодная, бесстыдная.
Из банка они поехали к нотариусу.
Контора располагалась на первом этаже старого дома. В коридоре пахло бумагой, мебельным лаком и чужими ожиданиями. На стене висели рамки с лицензиями, в углу стояла искусственная пальма с пыльными листьями.
Женщина-нотариус встретила их с вежливой настороженностью. Сначала говорила сухо, почти равнодушно:
— Копии документов выдаются в установленном порядке. Нужно подать запрос, ожидать…
— Запрос будет, если вы сейчас откажете доверителю в копии документа, оформленного от её имени, — перебил Григорий Матвеевич. Голос у него был тихий, но от этого не менее жёсткий. — У нас заявление о хищении крупной суммы. Документ использован для снятия средств без согласия доверителя. Следователь всё равно запросит копию. Вопрос только в том, сколько времени мы потеряем.
Нотариус посмотрела на Дарину, потом на ребёнка у неё на руках. Потом снова на деда.
— Паспорт предъявите.
Через двадцать минут копия доверенности лежала в папке рядом с банковскими выписками.
Дарина смотрела на свою подпись внизу документа. Ровную, аккуратную, доверчивую. Ей стало почти физически неприятно. Хотелось вырвать лист, порвать, уничтожить. Но она только вложила его обратно в папку.
— Не смотри так, — сказал дед, когда они вышли на улицу. — Бумага теперь работает против него, не против тебя.
— Я сама дала ему оружие.
— Он сам решил выстрелить.
В отделении полиции их уже ждали.
Следователь, представившийся Ковалём, оказался человеком с уставшим, но внимательным взглядом. Он поднялся из-за стола, когда они вошли, предложил Дарине сесть, посмотрел на ребёнка.
— Ребёнка оставить не с кем?
— Нет, — сказала Дарина. — Он со мной.
— Хорошо. Если понадобится перерыв, скажете.
Это простое человеческое замечание почему-то тронуло её сильнее, чем она ожидала. Она кивнула и положила папку на стол.
Григорий Матвеевич разложил документы по порядку: банковская выписка, копия доверенности, уведомление о блокировке карты, подтверждение снятия средств, копии первых заявлений.
— Вчера мы говорили о попытке завладения средствами, — сказал дед. — Сегодня имеем совершённый факт. Снятие всей суммы через кассу по доверенности. В тот же день гражданин Дорошенко пытался покинуть страну вместе с матерью.
Коваль взял выписку, пробежал глазами строки. Лицо его стало серьёзнее.
— Сумма значительная.
— Для моей внучки и её ребёнка — вся, — отрезал дед.
Следователь посмотрел на Дарину.
— Вы подтверждаете, что не давали согласия на снятие этих средств?
— Подтверждаю.
— Мужу сообщали, что запрещаете распоряжаться деньгами?
— Да. Неоднократно. Я говорила, что эти средства нужны ребёнку. Он требовал оплатить поездку для своей матери и для себя. Я отказалась.
— Угрожали вам?
Дарина на секунду замолчала. Вспомнила кухню, удар кулаком по столу, испуганный плач Дани, фразу: «Я не знаю, что с тобой сделаю».
— Да, — сказала она. — Он сказал, что не знает, что со мной сделает, если я заблокирую карту.
Коваль записал.
— Ноутбук?
— Удерживает. Забрал из комнаты, когда я искала удалённую работу. Сказал, что конфискует, чтобы я не могла искать туры. Это мой рабочий ноутбук. Куплен мной до брака.
— Документы о покупке есть?
— Наверное, чек сохранился в почте. Но почта на ноутбуке… — она осеклась.
— Доступ к почте с телефона есть?
— Да.
— Тогда потом пришлёте подтверждение или принесёте распечатку. Пока зафиксируем со слов.
Дарина рассказывала всё снова. Не эмоционально, не сбивчиво, как ночью у деда, а медленно и подробно. О роддоме. О звонках Максима и Ирины Богдановны. О требовании денег. О поездке. О заблокированной карте. О попытке оплаты. О ноутбуке. О её уходе с ребёнком. О звонке из аэропорта. О пустом счёте.
Коваль задавал уточняющие вопросы, иногда останавливал:
— Эту фразу дословно помните?
— Кто присутствовал?
— В какое время примерно?
— Когда вы узнали о снятии?
— После снятия он вам говорил, на что собирался потратить деньги?
Дарина отвечала, чувствуя, как с каждым новым вопросом история перестаёт быть только её болью и становится материалом дела. Это было неприятно, почти унизительно: выносить семейную грязь на чужой стол, на бумагу, в протокол. Но одновременно в этом была сила. Пока всё происходило дома, Максим мог кричать, давить, хлопать дверями, выставлять её виноватой. Здесь каждая его фраза превращалась в строку.
Когда протокол был готов, Коваль повернул листы к ней.
— Прочитайте внимательно. Если всё верно — подпишите.
Дарина читала долго, не пропуская ни слова. Дед сидел рядом, молча качая Даню, который неожиданно успокоился у него на руках и смотрел куда-то в пространство сонными глазами.
— Всё верно, — сказала Дарина и поставила подпись.
Коваль забрал бумаги.
— Дорошенко и его мать вчера были доставлены из аэропорта. Ночь провели в изоляторе временного содержания. Сегодня будут допрошены. С учётом новых документов вопрос о возбуждении дела будет решаться уже по факту снятия средств.
Дарина почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Они там? В изоляторе?
— Да.
Она представила Максима без телефона, без привычной уверенности, без матери рядом на диване их квартиры, без возможности хлопнуть дверью и уйти. Представила Ирину Богдановну, которая вчера утром собирала чемодан, а вечером оказалась в камере. И странно — жалости не было. Было только тяжёлое, пустое удивление: как быстро человек может пройти путь от гордого «мы летим» до «нас задержали».
— Они уже знают про деньги? — спросила она.
— Если не знают, скоро узнают, — сказал Коваль. — Ваше заявление будет приобщено. Вам могут звонить адвокаты или родственники. Не обсуждайте ничего устно без необходимости. Все предложения о возврате средств фиксируйте. Сообщения сохраняйте. Звонки, если есть возможность, записывайте.
— Они будут просить забрать заявление?
— Скорее всего.
Дарина кивнула.
— Я не заберу.
Слова прозвучали раньше, чем она успела испугаться собственной решимости.
Коваль посмотрел на неё внимательно, без одобрения и без осуждения.
— Это ваше право. Но будьте готовы к давлению.
Григорий Матвеевич коротко усмехнулся.
— Давить они уже пробовали. Результат видите.
Из отделения они вышли ближе к полудню. Дарина чувствовала себя выжатой до последней капли. На улице дул сырой ветер, солнце то показывалось, то пряталось за облаками. Даня проснулся и тихо завозился у неё на руках.
— Домой? — спросил дед.
— Да. Только… — она остановилась. — Нам же кроватка нужна. Нормальная. И коляска. И автокресло. Всё, что я собиралась купить.
— Поедем купим.
— Дед, но деньги…
