Смех оборвался так же резко, как и начался.
Дарина сидела на старом стуле в дедовой кухне и смотрела перед собой, будто не на облупленный край стола, не на чашку с остывшим чаем, не на телефон в своей руке, а в какую-то чёрную, вязкую пустоту, которая вдруг раскрылась прямо под ногами.
Украли.
Это слово сначала не укладывалось в голове. Оно было слишком грубым, слишком уличным, слишком чужим для того, что произошло. Украсть могли кошелёк в транспорте, телефон из кармана, сумку на рынке. А здесь деньги снял её муж. Отец её ребёнка. Человек, который ещё недавно стоял рядом на выписке с букетом, улыбался фотографу, называл Даню сыном и делал вид, что они семья.
Но смысл от этого не менялся.
Он забрал всё.
Не часть, не «немного на маму», не сумму, которую потом можно было бы как-то восполнить. Он снял подчистую все средства, которые должны были стать защитой для Дани и опорой для неё. Всё, что они обсуждали месяцами: кроватка, нормальная коляска, врачи, лекарства, запас на случай непредвиденного, первый шаг к собственному жилью, — исчезло за одно утро, одним движением чужой руки, прикрытой доверенностью.
Дарина пыталась вдохнуть глубже, но воздух будто застревал в груди.
На стене тикали старые часы. Каждое движение стрелки отдавалось в голове сухим щелчком. Из комнаты донёсся слабый детский плач. Сначала тихий, обиженный, потом более настойчивый.
Дарина вздрогнула, словно очнулась, и вскочила так резко, что стул скрипнул по полу.
— Сейчас, малыш, сейчас…
Она вошла в комнату, где Даня спал на диване, укрытый мягким пледом. Сын лежал, сморщив личико, размахивал крошечными ручками и всё сильнее плакал. Дарина взяла его на руки, прижала к груди, начала покачивать.
— Тише, мой хороший. Мамочка здесь. Всё хорошо. Всё хорошо…
Она повторяла это автоматически, почти беззвучно, но сама понимала: хорошо не было ничего.
У неё на руках был новорождённый ребёнок. За спиной — сорванная семья, украденные деньги, муж, задержанный в аэропорту, и свекровь, которая наверняка уже изображала мученицу перед полицейскими. В кармане — телефон с пустым счётом. На новой карте, которую она успела оформить утром, не лежало ничего. Деньги от матери почти закончились: часть ушла на врача, часть на лекарства, часть на самые первые необходимые вещи для Дани.
Даже на подгузники теперь нужно было считать.
Эта мысль ударила особенно больно. Не дом, не отпуск, не будущее жильё — подгузники. Самая простая, ежедневная необходимость, которую отец ребёнка в один день сделал проблемой.
Даня всхлипывал, уткнувшись носом в её шею. Его горячее дыхание касалось кожи, и Дарина вдруг ощутила такую беспомощную злость, что ей захотелось закричать. Но она не закричала. Только крепче прижала сына к себе и стала ходить по комнате медленными кругами.
Дверь тихо скрипнула. На пороге появился Григорий Матвеевич. Он смотрел на внучку внимательно, с той суровой сосредоточенностью, которая не позволяла обмануть его ни дрожащими губами, ни попыткой держаться.
— Что случилось? — спросил он.
Дарина молча протянула ему телефон.
Дед надел очки, взял аппарат, всмотрелся в экран банковского приложения. Его лицо обычно было неподвижным, сдержанным, почти каменным. Но сейчас на секунду по нему прошла такая тень, что Дарина поняла: он тоже не ожидал, что Максим зайдёт настолько далеко.
— Значит, успел, — произнёс дед тихо.
— Снял всё, — сказала Дарина. Голос у неё был чужой, сухой. — По доверенности.
Григорий Матвеевич снял очки, положил телефон на стол и несколько секунд молчал.
— Та самая доверенность?
Дарина кивнула.
Она вспомнила этот день почти до мелочей. Полгода назад, когда живот уже был заметен, но роды казались чем-то далёким, Максим пришёл домой с бумагами и уверенным видом человека, который «всё продумал». Говорил ласково, убеждал, что это обычная формальность. «Ты же понимаешь, вдруг тебе будет тяжело ходить по учреждениям. Вдруг нужно будет что-то оформить, получить, решить. Я твой муж. Кто, если не я?»
Тогда ей даже стало тепло от этих слов. Она подумала: вот он, заботится, хочет снять с неё часть хлопот. Подписала почти не читая, потому что доверяла. Потому что была беременна, устала, хотела верить, что рядом с ней человек, на которого можно опереться.
— Я ему верила, дед, — прошептала она.
— Верить можно, — жёстко сказал Григорий Матвеевич. — Только документы всё равно надо читать.
Дарина опустила глаза.
Он сразу смягчился. Подошёл ближе, осторожно коснулся плеча, не забирая ребёнка, не вмешиваясь, просто давая ей почувствовать, что она не одна.
— Ладно. Не корить себя сейчас надо. Сделанного не повернёшь. Будем возвращать.
— Как? — она посмотрела на него почти отчаянно. — Он же снял по доверенности. Значит, банк ему выдал законно.
— Банк выдал законно, — согласился дед. — Но это не значит, что он законно забрал. Доверенность давала ему возможность совершить действие от твоего имени. Не право присвоить деньги и потратить их на свою поездку. Тем более если средства твои личные и часть из них предназначалась на ребёнка.
Он говорил спокойно, деловито, и от этого Дарине становилось чуть легче. Не потому, что проблема исчезала. А потому, что ужас превращался из бесформенного чудовища во что-то, с чем можно работать: заявление, документы, выписки, следователь, суд.
— Завтра с утра едем снова в отделение, — сказал Григорий Матвеевич. — Будем дополнять заявление. Уже не попытка, а совершённое хищение. И ноутбук туда же. И угрозы, если понадобится.
Дарина устало покачала Даню….
