Жизнь без прикрас— Девочка, — сказал Виктор и сам не узнал свой голос. — Живая. Здоровая.
Даша плакала, протягивая руки. Он положил ей дочь на грудь, прикрыл курткой, и тут наконец затормозила машина. Фургон с надписью «Хлеб» на борту. Водитель выскочил, ахнул:
— Мать честная! Это что, роды?
— Скорую вызови, — отрезал Виктор. — Быстро. И одеяло есть? Плед? Что угодно теплое.
Водитель кинулся обратно в кабину, путаясь в мобильнике. Виктор сидел на мокрой земле рядом с Дашей, держа пуповину, которую нечем было перерезать, и смотрел на небо. Дождь прекратился, сквозь тучи пробилось солнце, и он подумал, что за четыре года не видел ничего красивее этого рваного серого неба над рекой.
Скорая приехала через сорок минут. К тому времени водитель фургона, Вадим (мужик лет пятидесяти в засаленной телогрейке), натащил из кабины все, что мог: старое покрывало, термос с чаем, даже зачерствевшую булку. Даша грела дочь у груди, шептала что-то, гладила по голове. Она все еще была бледная, но губы порозовели, и взгляд стал осмысленным.
— Ты реально врач? — спросила она, когда фельдшер со скорой перенял у Виктора эстафету.
— Был. Четыре года назад.
— Что случилось?
Он пожал плечами:
— Длинная история.
Даша не отводила глаз. Лежала на носилках, которые грузили в машину, и смотрела на него снизу вверх.
— Тебе есть куда идти?
Виктор молчал. Честный ответ был «нет», но озвучивать его не хотелось.
— Запомни адрес, — сказала Даша быстро, потому что двери уже закрывались. — Верболожье, область. Бабушкин дом, улица Лозовая, четырнадцать. Если некуда, поезжай туда. Дом пустой, я там не была два года. Ключ под третьим кирпичом от крыльца. Поживешь, пока разберешься. Только одно условие: никакого криминала. Ты не из этих?
— Нет, — сказал Виктор. — Не из этих.
— Верю. Глаза у тебя… Хорошие. Спасибо тебе. За дочку спасибо.
Двери захлопнулись, скорая рванула с места, и Виктор остался стоять на обочине — мокрый, грязный, в одной рубашке, потому что куртку увезли вместе с Дашей и ребенком. Вадим подошел, хлопнул по плечу.
— Слышь, герой, тебя до поселка подбросить?
— Подбрось.
В кабине фургона пахло хлебом — настоящим, свежим, ноздреватым. Запах, по которому Виктор скучал четыре года так же остро, как по свободе. В колонии хлеб был серый, резиновый, с привкусом плесени.
— Ты реально хирург? — Вадим крутил руль, объезжая ямы. — И реально сидел?
— Реально.
— За что, если не секрет?
Виктор смотрел на дорогу. Отвечать не хотелось, но Вадим спас ему жизнь — без одеяла и чая он бы точно окоченел на том берегу.
— Пациента спас. Против правил. Он был без страховки, без документов, приезжий. Привезли с ножевым, селезенку разорвало. Главный сказал — не оперировать, оформить отказ. Я оперировал. Пациент выжил, но у главного были связи в следствии. Мне припаяли оказание медицинских услуг без лицензии и еще какую-то ерунду. Четыре года. Вышел по УДО.
Вадим присвистнул:
— Ни хрена себе история. Это же как в кино.
— Это жизнь, — сказал Виктор. — В кино я бы оправдался на суде.
Они молчали до поселка. У автостанции — облезлого навеса с расписанием, размытым дождями, — Вадим остановился.
— Слушай, брат. — Он порылся в кармане телогрейки, достал мятые купюры. — Вот, возьми. Немного, но на билет хватит. Куда тебе?
— Верболожье. Знаешь такое?
— Не, не слышал. Но на автовокзале скажут.
Виктор взял деньги. Горло сжалось от неожиданного человеческого тепла. В тюрьме от этого отвыкаешь, начинаешь думать, что все вокруг волки.
— Спасибо, Вадим.
— Да ладно, — водитель отмахнулся. — Ты вон ребенка принял на обочине. Это, знаешь, чего стоит? Я бы обделался на твоем месте.
Поделитесь впечатлением от истории
1Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.
Щиро дякую за щиру і змістовну розповідь життєву справжню я не читала а проживала разом з ними