Он резко встал. Кресло отъехало назад с тяжелым скрипом. Бурлак подошел к ней вплотную, нависая всем телом.
— Хочешь правил? Пойдем. Я покажу тебе правила моего батальона.
Сидоренко попытался шагнуть между ними.
— Полковник, подобное поведение…
Бурлак плечом оттолкнул его в сторону.
— Молчать, майор. Тут разговор не с тобой.
Он распахнул дверь и вышел в коридор. За ним поспешили подчиненные, Сидоренко, начальник склада и Марьяна, которая теперь играла страх так убедительно, что у нескольких солдат, встреченных по дороге, мелькнуло жалкое сочувствие.
В центральном холле штаба как раз собирался личный состав после дневного инструктажа. Ряды солдат остановились, головы повернулись к командиру. Среди них стояла Олеся.
Сначала она увидела только странную женщину в бежевом костюме. Потом — движение плеч, посадку головы, едва заметный поворот кисти. Сердце ударило так, будто его сжали пальцами.
Олеся почти физически ощутила, как распадается привычный порядок мира. Мать была человеком экранов, закрытых кабинетов, точных решений. Она могла быть строгой, иногда пугающе спокойной, но всегда оставалась где-то высоко, за надежной стеной власти. А теперь эта стена исчезла. Перед Олесей стояла женщина, которую Бурлак мог ударить так же легко, как бил их всех.
Мама.
Олеся почувствовала, как холод поднимается от ступней к горлу. Самый страшный вариант, о котором она не смела думать, стал явью. Мать пришла сюда. Не как генерал. Не с охраной. А вот так — хрупкая, униженная, стоящая перед Бурлаком, который не знал жалости.
Полковник остановился посреди холла, наслаждаясь вниманием. Он говорил громко, чтобы слышали все.
— Эта служащая решила, что будет объяснять мне правила. Так вот, запомните все. В батальоне «Вепрь» правило одно: слово командира. Мое слово. Оно здесь и закон, и инструкция, и устав. Поняла?
Сидоренко побледнел от возмущения.
— Это прямое препятствование проверке и превышение полномочий. Я обязан буду доложить…
— Заткнись.
Бурлак даже не посмотрел на него. Вся его злость теперь была направлена на Марьяну.
Она подняла на него глаза и нанесла последний укол, почти плача:
— Но если я не проверю сервер, мне не подпишут отчет. Меня ведь могут уволить…
Последняя нить его самообладания лопнула. Бурлак взревел, и в этом реве уже не было ничего человеческого:
— Какая-то конторская крыса будет мне про увольнение ныть?
Кулак полетел в ее лицо. Очки сорвались и звякнули о плиты. Марьяна упала боком, безвольно, как падают люди, которые не умеют защищаться. Из уголка ее губ потянулась кровь.
Олеся хотела крикнуть, но голос застрял в горле. Весь холл застыл, будто кто-то выдернул из времени звук и воздух.
Ей показалось, что она снова стала маленькой. Не рядовой, не взрослой, не той, кто давал присягу и учился держать строй. Просто дочерью, которая видит, как падает мать, и не может добежать. Стыд за собственную неподвижность обжег сильнее страха. Но вокруг стояли сотни людей, и каждый был связан тем же невидимым ошейником.
Бурлак ткнул пальцем в четверых сержантов.
— Поднять. За волосы. Пусть хорошенько рассмотрит, куда приперлась…
