Когда смех стих, Сидоренко вернулся к процедуре с упрямством механизма, который невозможно сбить с ритма.
— Полковник, согласно порядку внезапной проверки, прошу немедленно предоставить доступ в центральную серверную.
Бурлак махнул рукой.
— Не получится. Там технические работы. Приходите через пару дней.
Он даже не потрудился сделать отговорку правдоподобной. Слишком привык, что его слова принимают как погоду: неприятно, но спорить бессмысленно. Марьяна заметила, как один из его подчиненных у двери быстро отвел взгляд. Значит, серверная действительно была чувствительным местом, и все в кабинете это понимали.
— Проверка внезапная. Она не переносится по усмотрению проверяемого подразделения. Инспекционная группа имеет право доступа ко всем объектам, связанным с предметом проверки.
— Да что ты заладил: право, порядок, инструкция? — в голосе Бурлака поднялся металл. — Ты живой человек или папка с печатями?
Сидоренко собрался ответить, но Марьяна осторожно выступила из своего угла. Она открыла потрепанный блокнот и пролистала несколько страниц, словно сама искала опору в напечатанных строчках.
Она выбрала момент точно. Если бы вмешалась раньше, Бурлак мог бы просто выгнать их. Если бы позже — спор между офицерами стал бы сухим конфликтом полномочий. А сейчас она превращала его отказ в личное раздражение: не майор давил на него правилами, а ничтожная служащая мешала ему чувствовать себя всевластным.
— Полковник, я, конечно, ничего в этом не понимаю. Но у меня в методичке написано: чтобы исключить подмену данных, проверка должна проводиться с прямым доступом к исходному серверу. Если мы не отметим этот пункт, меня потом саму накажут. Может, хотя бы на минутку? Я ведь человек маленький, мне бы только бумагу правильно закрыть.
В ее голосе было покорное унижение. Но смысл фразы был острым, как игла: отказ попадет в отчет.
Марьяна специально не произнесла слова «нарушение» и «ответственность». Она оставила их между строк, чтобы Бурлак сам услышал угрозу и сам разозлился на собственную догадку. Человек, привыкший к грубой силе, хуже всего переносит тонкие ограничения. Бумага, подпись, пункт инструкции — все это для него было оскорблением, потому что не боялось его кулаков.
Лицо Бурлака начало темнеть. Прямолинейность Сидоренко раздражала его как нарушение субординации. А вот эта «тетушка» раздражала сильнее — тем, что, прикрываясь слабостью, тыкала его носом в правила.
— Ты меня учить пришла?
— Что вы, нет, — Марьяна вскинула испуганные глаза. — Просто я…
Она специально дала голосу сорваться на полуслове. Не от страха — от расчета. Бурлак должен был почувствовать не сопротивление, а раздражающую беспомощность, которая все равно мешает ему делать что хочет. Для таких людей слабый, но настойчивый человек бывает невыносимее равного противника.
— Закрой рот.
Эта короткая команда прозвучала почти спокойно, и оттого стала страшнее крика. Бурлак больше не играл гостеприимного хозяина. Он увидел перед собой не проверяющих, а зрителей будущего наказания. И чем больше людей должно было это увидеть, тем слаще становилась для него предстоящая расправа…
