Четверо сержантов пошли к Марьяне почти лениво, уверенные в своей силе и в праве быть жестокими. Один наклонился первым. Его пальцы уже вцепились в спутанные пряди парика, перемешавшиеся после падения с ее собственными волосами. Другие протянули руки к плечам и рукам женщины.
И в этот миг что-то изменилось.
Марьяна подняла голову.
Кровь на губах, разбитые очки на полу, растрепанная завивка — все это еще оставалось. Но глаза стали другими. Не мутными, не испуганными, не растерянными. Сержант, державший ее за волосы, встретился с этим взглядом и вдруг перестал улыбаться. Перед ним была не служащая. Перед ним была темная холодная глубина, из которой уже смотрела смерть.
В этом взгляде не было ярости, понятной человеку вроде него. Ярость можно переждать, спровоцировать, перебить своей грубостью. Здесь же было решение. Без эмоций, без сомнений, без жалости. Так закрывается система, обнаружившая критическую угрозу: не спорит, не доказывает, просто удаляет.
— Чего замерли? — рявкнул Бурлак. — Тащите!
Сержант дернул ее вверх.
Марьяна использовала его силу как рычаг. Ее тело, еще секунду назад безвольное, вдруг сработало резко и точно. Она поднялась не сама — она выстрелила вверх, как сжатая пружина. Одна рука перехватила запястье сержанта, другая — кисть второго, который тянулся к ее плечу. Движение было коротким, почти незаметным.
Раздался сухой треск.
Двое мужчин взвыли, сгибаясь от боли. Их руки вывернулись под невозможным углом, оружие посыпалось на пол. Толпа солдат отшатнулась, но никто не успел осознать, что произошло.
Марьяна уже двигалась дальше. Она развернулась на опоре, ударила низко и точно по ногам третьего. Его массивное тело взлетело и рухнуло на плиты с тяжелым грохотом. Затылок ударился о пол, и он сразу обмяк.
Четвертый сержант застыл. Его мозг, привыкший к простой схеме «приказ — удар — страх», не мог принять новую реальность. Женщина в старом костюме только что за две секунды разложила троих.
Марьяна не дала ему времени понять. Шаг вперед, разворот корпуса, локоть — коротко, жестко, точно в висок. Сержант осел на бок, как кукла, у которой перерезали нити.
Холл захлебнулся тишиной.
Даже те, кто видел драки, задержания и жесткие тренировки, не могли принять скорость происходящего. Удар — и человек ломается. Разворот — и второй падает. Еще мгновение — и третий уже не поднимается. Марьяна не выглядела сильной в привычном смысле; она выглядела точной. Ее движения не тратили ни сантиметра, ни доли секунды.
Это была не ярость матери, бросившейся в драку. Ярость могла бы сделать ее медленнее, заставить ударить сильнее, чем нужно, открыть корпус, потерять контроль. Марьяна действовала иначе: как человек, десятилетиями учившийся нейтрализовать угрозу самым коротким путем. Она не мстила сержантам в этот момент. Она убирала препятствия между собой и главной целью.
Четыре секунды. Четыре удара судьбы. Четыре тела на полу.
Майор Сидоренко смотрел на происходящее с выражением человека, чья картина мира сломалась в одном месте и теперь трещит по всем швам. Входные данные: некомпетентная служащая. Результат: боевая машина высшего уровня. Система не сходилась.
Бурлак тоже перестал понимать. Его лицо потеряло багровость, стало серым. Он хотел отступить, но ноги не слушались.
Марьяна повернулась к нему.
Она не шла — скользила, сокращая расстояние без суеты. Полковник вскинул кулаки, но она уже была внутри его защиты. Отвела удар, захватила локоть, развернула его же массу против него. Огромное тело Бурлака, привыкшее давить других, вдруг потеряло равновесие.
Через мгновение он рухнул лицом к полу. Марьяна оказалась у него на спине, колено точно легло между шеей и лопаткой, рука была заведена в болевой замок. Бурлак завопил, но звук вышел не властным, а жалким.
Слеза, висевшая на подбородке Олеси, так и не успела упасть. За то время, пока она собиралась сорваться, весь мир перевернулся.
Марьяна удерживала полковника неподвижно. Ее дыхание было ровным. Она достала из внутреннего кармана старого пиджака черный защищенный смартфон. Этот предмет смотрелся на ней чужеродно, слишком профессионально, слишком настоящим.
Бурлак дергался под ней, сипел, пытался приказать солдатам стрелять, но ни один ствол не поднялся. В их глазах происходило то, чего он боялся больше всего: исчезал страх перед ним. На его место приходил другой страх — перед женщиной, которая за несколько секунд разрушила всю его театральную власть.
Большой палец лег на сканер. Экран вспыхнул.
— На связи, командующий, — сразу донесся из динамика напряженный голос.
Слово «командующий» пронеслось по холлу, как первый удар колокола…
