— Тогда вместе. Так не страшно.
В тот же день Алина пошла к Льву. Старик сидел в палисаднике и чинил деревянную рамку для улья. В дальнем углу его двора стояло несколько пчелиных домиков.
Алина рассказала все: о прежних снах, о дороге и серых глазах, о том, как они с Никитой угадывают привычки друг друга, о новой комнате с деревянным столом, о женщине, которая приходила к нему в бреду.
Старик слушал, не перебивая. Когда она замолчала, отложил работу и внимательно посмотрел на нее.
— Весной я говорил тебе, что души бывают парными. Тогда не стал рассказывать больше — рано было. Теперь, вижу, можно.
Алина села на край лавки.
— Расскажите.
— Такие души живут не один раз, — сказал Лев. — Приходят снова и снова, каждый раз со своей задачей. Иногда находят друг друга и идут рядом до старости. Иногда теряют, расходятся, потом ищут много жизней подряд. А бывает, встречаются заново, и им дают знак. Не разуму — душе. Снами, чутьем, привычками, той легкостью, которую нельзя придумать.
— Почему мы? — спросила Алина.
Старик усмехнулся.
— Это уже не ко мне вопрос. Я дорогами не распоряжаюсь. Но знаю одно: вас свел не твой отец, хотя он так думает. Он был только орудием. Сам не понял, какому делу послужил. Хотел наказать тебя, а привел к твоему человеку. Жизнь часто мудрее тех, кто пытается ею командовать.
— А сны?
— Память. У тела память короткая, у души длинная. Тело забывает вчерашний вечер, а душа помнит то, что было задолго до рождения. Тебе показывают, что ты на своем месте. Что не ошиблась.
Алина шла домой и плакала. Но это были уже не весенние слезы — не от унижения и страха. Это были слезы тихого узнавания, когда внутри наконец становится ясно.
Дома Соня спала в люльке. Никита сидел рядом и читал тот самый зеленый томик. Он поднял глаза.
— Ну?
— Он сказал, что у души память длиннее, чем у тела.
Никита кивнул так, будто давно это знал.
В ту ночь Алине приснилась прежняя дорога. Теплая пыль под босыми ногами, поля по обе стороны. Только теперь рядом шел Никита. И оба они знали, куда идут.
Проснулась она под утро. За окном начинался тихий осенний дождь. Соня в люльке шевельнулась, всхлипнула, но не проснулась.
Алина положила руку Никите на плечо просто чтобы убедиться: он рядом. Он, не открывая глаз, накрыл ее ладонь своей.
Так они лежали, пока серое утро медленно входило в окна. Слова были не нужны. Все главное уже было сказано где-то раньше — и теперь только подтверждалось их общей жизнью.
Григорий приехал в марте без предупреждения. Просто однажды утром во двор въехала знакомая черная машина. Водитель открыл заднюю дверь, и отец вышел в длинном пальто.
Он остановился у калитки, посмотрел на дом, на голую угловую яблоню с набухшими почками, на крыльцо. Постоял. Потом направился к двери.
Алина увидела его в окно. На руках у нее была сонная, только что накормленная Соня. На секунду внутри все сжалось — как тогда, в гостиной, когда отец вынес ей приговор. Но Алина глубоко вдохнула и вдруг поняла: страха нет. Осторожность осталась, да. Но не страх.
Она открыла.
— Папа.
— Здравствуй…
