Он замолчал. Смотрел сначала на нее, потом на ребенка, потом вглубь дома. В комнате было чисто. На столе лежал свежий хлеб, стояла банка молока. На подоконнике цвела герань. Пахло теплом, печью, детским молоком, живым домом.
Такого запаха в доме Григория никогда не было. Там было дорого. Но не было этого.
— Заходи, — сказала Алина. — Раздевайся. Я чай поставлю.
Он вошел, снял пальто медленно, словно оно вдруг стало тяжелым. Сел за стол. В безупречной рубашке и аккуратном галстуке среди простых занавесок, деревянных стен и печного тепла он выглядел чужим. И, кажется, сам это почувствовал.
Алина положила Соню в люльку. Девочка тихо гукнула, посмотрела на деда серыми спокойными глазами и снова закрыла их.
Григорий долго смотрел на внучку.
— На тебя похожа, — сказал он наконец. — У тебя в детстве были такие же глаза.
— Похожа, — согласилась Алина.
Она поставила перед ним чашку, налила чай, достала мед от Льва.
— Где он? — спросил отец, не уточняя, кого имеет в виду.
— В медпункте. Скоро придет обедать.
— Понятно.
Он пил чай молча. Алина смотрела на него и вдруг заметила: отец постарел. Не просто на год — сильнее. Под глазами лежали тени, у рта прорезались глубокие складки, движения стали тяжелее. Не столько от возраста, сколько от чего-то, что давило изнутри.
— Как вы? — спросил он.
— Хорошо, папа. Правда хорошо.
Он кивнул.
— А ты? — спросила Алина.
И тогда произошло то, чего она никак не ожидала. Григорий не выпрямился, не отмахнулся, не перевел разговор. Он опустил плечи.
— Не очень, — сказал он тихо. — Меня подвели. Большое дело сорвалось. Я думал выправить, но не вышло. Многое придется продавать.
Он помолчал.
— Мать твоя болеет. Сердце. Врачи говорят, нервы. Она много переживала.
— Из-за меня?
— Не только, — ответил он. — Но и из-за тебя тоже.
Алина опустила глаза.
В этот момент хлопнула калитка. Никита вошел во двор, увидел машину и сразу все понял. Он не стал суетиться, не стал изображать важность. Снял куртку, вымыл руки и вошел на кухню так же, как входил каждый день.
— Здравствуйте, Григорий.
— Здравствуй, Никита.
Они пожали друг другу руки. Никита сел напротив тестя спокойно, без вызова и без заискивания. Как хозяин в своем доме.
Алина поставила перед ним тарелку. Он начал есть неторопливо, привычно.
Григорий смотрел на него: на простую рубашку, крупные руки, спокойное лицо. И, наверное, впервые видел не бедного поселкового фельдшера, которому когда-то купил дом, а человека, рядом с которым его дочери хорошо.
— Соня спокойная растет, — сказал Никита, кивнув на люльку. — Ночью почти не плачет.
— В мать, наверное, — обронил Григорий.
— В обоих, — ответил Никита и посмотрел на Алину.
Она улыбнулась.
После обеда Никита ушел обратно: прием был расписан, людей нельзя было оставлять. Алина с отцом снова остались вдвоем.
Григорий встал, прошелся по комнате. Посмотрел в окно на сад, где голые яблони уже готовились к весне. Скользнул взглядом по полке с Никитиными книгами, по люльке, по занавескам, которые Алина зимой сшила сама. Потом будто невзначай провел пальцем по подоконнику.
Подоконник был чист…
