В его доме этим занимались нанятые люди. Там все сверкало по расписанию. Но здесь чистота была другой — не купленной, а своей. Сделанной руками той самой дочери, которую он считал неприспособленной к жизни.
Алина увидела, как дрогнули его губы.
Отец сел за стол, опустил голову на руки и заплакал.
Беззвучно, тяжело, неловко. Так плачут люди, которые всю жизнь запрещали себе плакать.
Алина растерялась. Она никогда не видела его таким. Постояла рядом, не зная, можно ли дотронуться. Потом все-таки положила ладонь ему на плечо.
— Папа?
Он не поднимал головы.
— Папа, что случилось?
Григорий выпрямился. Вытер лицо ладонью, как мальчишка, которого застали врасплох. Посмотрел на дочь.
— Я ехал к тебе злорадствовать, — сказал он хрипло. — Хотел увидеть, как ты здесь мучаешься. Думал, ты бросишься мне в ноги и попросишь забрать обратно. Я даже заранее знал, что отвечу. Понимаешь, Алина? Я ехал к собственной дочери как враг.
Она молчала.
— А приехал — и нет здесь моего врага. Есть ты. Он. Девочка. Дом. Жизнь, которой у меня никогда не было. Я всю жизнь гнался за тем, что считал главным: деньги, влияние, страх в чужих глазах. А счастья… счастья у меня не было ни одного дня. Только сейчас понял. Здесь, за твоим столом.
Он снова закрыл лицо руками.
Алина присела рядом и взяла его за руку.
— Папа, — сказала она тихо. — Еще не поздно.
Он не убрал руки. Только кивнул.
Григорий остался ночевать. Попросил сам, осторожно, будто боялся услышать отказ. Никита вернулся вечером, увидел тестя за столом и сказал просто:
— Места хватит. Я постелю вам в нашей комнате.
— А вы?
— Мы с Алиной и Соней устроимся на кухне у печи. Там тепло.
Отец хотел возразить, но Никита покачал головой.
— Гость в доме. У нас так принято.
Григорий смолчал.
Он сидел и смотрел, как они хлопочут вместе. Как Алина застилает чистое белье. Как Никита приносит дрова. Как Соня тянет руки к матери, а Алина наклоняется к ней, улыбается, берет на руки. Дочь стала другой — не девочкой, не тенью при отцовской фамилии, а женщиной с собственной опорой внутри.
Ужин был простой: картошка, соленая рыба, домашние огурцы. Григорий ел молча, время от времени глядя то на дочь, то на зятя. Никита рассказывал о поселковых мелочах — спокойно, без желания понравиться. Он не льстил тестю, но и не держался холодно. Просто принял его как человека, пришедшего в дом.
После ужина Соня раскапризничалась. Алина унесла ее к печи и стала тихонько напевать. Песенка была без слов, одна мелодия.
Григорий вдруг насторожился.
Эту мелодию когда-то пела его мать. Бабушка Алины. Он давно забыл ее, а Алина откуда-то помнила.
Он поднялся, подошел к кухонной двери и остановился в проеме. Дочь сидела у огня с ребенком на руках. Пламя подсвечивало ее лицо снизу, и оно казалось совсем не тем, что год назад. Не испуганным, не детским. Спокойным. Женским. Лицом человека, который нашел свое место.
И Григорий понял окончательно: Алина никогда ему не принадлежала. Он только долго мешал ей идти своей дорогой. А когда в злости вытолкнул ее из прежней жизни, она наконец пошла — и пришла туда, куда должна была прийти.
Утром он собирался уезжать медленно, будто не знал, как проститься после всего, что произошло. Стоял в прихожей, надевая пальто, и избегал смотреть дочери в глаза…
