Весной Кравчук позвал Максима в кабинет. На лице заведующего держалась редкая полуулыбка, настолько непривычная, что Максим сразу приготовился к неприятной новости.
— Слушай внимательно, Черненко. Ведущий центр детской хирургии в большом городе. Три месяца стажировки. Доклад на международной конференции. Я отправил твои документы, их согласовали. Благодарить не надо, от этого у меня портится характер.
Максим несколько секунд молчал.
— Егор Матвеевич, это серьезно. Но отец после инфаркта. Как я его оставлю?
— Ты у отца уже спросил? Или решил за него героически похоронить свою карьеру?
Остап Назарович отреагировал именно так, как и ожидалось.
— Собирайся и езжай. Я еще не развалина, чтобы сын из-за меня отказывался от дела. Если что, Савченко с Дариной присмотрят. Они и так у нас бывают чаще, чем почтальон.
— Кажется, они давно сделали дубликат ключей, а я пропустил этот момент.
Дарина сказала еще проще:
— Езжай, Максим. Делай то, для чего ты нужен. Мы дождемся.
Матвей добавил поручение: привезти из большого города машинку, чтобы была на колесах, гудела и не разваливалась после первого столкновения со стеной.
Три месяца стали проверкой без громких обещаний. Дарина звонила не слишком часто и никогда не превращала разговор в допрос. Она рассказывала коротко, по делу и тепло: Остап Назарович ворчит на погоду, Матвей осваивает молоток и уже оставил на пальце впечатляющий синяк, а сам Остап Назарович назвал это посвящением в мастера. Максим говорил о докладе, сложных операциях, усталости, о том странном чувстве, когда тебя наконец слушают не потому, что надо, а потому, что твой опыт важен. Между ними не было обиженных пауз, упреков и торга вниманием. Было спокойное знание: дома его действительно ждут.
Он вернулся другим. Не только потому, что стажировка добавила уверенности и новых возможностей. За эти месяцы в нем окончательно осело простое понимание: он больше не обязан просить прощения за то, что спасает детей.
Через неделю после возвращения Максим пришел к Дарине без предупреждения. Без огромного букета, без выученной речи, без попытки казаться романтичнее, чем он был.
— Дарина, я не умею красиво говорить. И не хочу изображать человека, которого во мне нет. Мне не нужен зал на двести гостей, банкет напоказ и родственники, которые считают вилки. Мне нужен дом, где не бьют в спину и понимают: если меня сорвали на операцию, значит, иначе нельзя. Если ты согласна на такую жизнь — я готов.
Она молчала. Но это молчание не было испугом. Скорее, она будто прислушивалась к себе, проверяла, как сказанное становится на место.
— Ты уверен, что мы не торопимся?
— Дарина, мне кажется, я всю жизнь шел к женщине, которой не нужно объяснять, почему в день собственной свадьбы я выбрал операционную. Если это торопливость, значит, я действительно быстрый человек.
Она улыбнулась — тихо, мягко, почти незаметно.
— Тогда да. Я согласна, Максим.
В кухонном проеме появился Назар Игнатьевич, который до этого слишком старательно возился у плиты.
— Дочь у меня самостоятельная, решения принимает сама, — сказал он с непроницаемым лицом. — Но раз сказала «да», добавлю от себя: за своих я стою до конца. Добро пожаловать в семью, доктор. И попробуй только обидеть мою девочку — найду хоть под землей.
Он выдержал паузу и хмыкнул:
— Шучу. Хотя смысл ты понял.
Свадьба оказалась такой, какой Максим когда-то боялся даже желать: небольшой загородный ресторан, несколько десятков близких людей, хорошая еда, никаких пошлых конкурсов и показного шума. Кравчук пришел с женой и торжественно вручил молодым старый набор хирургических инструментов.
— Посуда разобьется, — заявил он. — А приличный скальпель почти вечен.
Матвей сидел между двумя дедами с видом человека, лично отвечающего за порядок праздника. Максим поднялся с бокалом, посмотрел на гостей и вдруг понял: за этим столом нет ни одного лица, от которого нужно ждать удара.
— Я не мастер речей, вы знаете. Скажу только одно. Я обещаю всегда возвращаться домой.
Остап Назарович положил тяжелую ладонь ему на плечо и долго не убирал. Со стороны это могло показаться обычным жестом. Для Максима в нем было больше любви, чем в длинных торжественных речах…
