Он пришёл в ресторан на годовщину свадьбы, но вместо 6 200 по меню получил счёт на 41 000

Я достал из сумки тетрадь. Узнав её, он побледнел ещё сильнее, чем при появлении папок.

— Я же выбросил её. Смотреть на неё не мог.

— Знаю. Галина Васильевна подобрала.

Раскрыв нужную страницу, я повернул тетрадь к нему. «Февраль 2003. Максюша, два борща». Ниже — «Наш».

— Это Оксана написала. Я вычёркивать не стану: почерк её, не мне зачёркивать. Но больше и добавлять ничего за тебя не буду. Ни доброго, ни дурного. Двадцать лет я сочинял твою биографию вместо тебя. Дальше пиши сам.

Максим подписал всё. Молча. На скатерть положил ключи от кабинета, сейфа и чёрного хода. Дойдя до двери, взялся за ручку и задержался, стоя ко мне спиной. Мне показалось, собирается что-то сказать. Но он промолчал и вышел.

Галстук остался на столе. Я долго рассматривал узел. Оксана учила его завязывать перед зеркалом в прихожей, и двадцать лет Максим словно делал это её руками.

Ноги больше не держали, я сел. Людмила Денисовна налила воды из графина и молча придвинула таблетку. Оказывается, я сам выложил её на стол, а потом забыл.

Павел Юрьевич с юристом успели исчезнуть незаметно для меня. Персонал всё ещё стоял у стены. Теперь я разглядел то, чего в субботу не увидел: молодые ребята, двадцать, 22, двадцать пять лет. Чьи-то сыновья и дочери. В чёрных фартуках. Их научили видеть добычу в старике со штопкой на пиджаке.

Первой выступила Ирина. Подняла подбородок, сцепила руки.

— Мы делали то, что велело руководство. По инструкциям работали. Наказывайте тех, кто эти инструкции составлял.

— Их я уже наказал. А вам выплатят всё до копейки, включая отпускные. Дурного слова вслед тоже не скажут. Я понимаю, что распоряжение выполняют руки. Но слова «дедушка, нам тут спектакли не нужны» вам никто не предписывал. Это было ваше собственное добавление. А своё человек берёт из того, что у него внутри.

Она вспыхнула, собиралась возразить, но ответа не нашла. Сняла фартук, оставила на стуле и вышла. За ней ушли ещё трое. Никого я не удерживал.

Роман вышел вперёд сам, без приглашения. Лицо покрывали красные пятна, а в кулаке всё ещё был зажат измятый счёт.

— Я понимаю, меня увольняют. Полученные проценты верну. Не сразу получится, но верну. И за субботу… — Он сглотнул. — За привидение простите. Я не знал, но понимаю: это меня не оправдывает. Если сможете, простите.

— Зачем ты это делал, Роман?

Он мог сослаться на план, штрафы, приказ начальства или остальных официантов. Всё это было правдой, и я принял бы такой ответ. Роман помолчал.

— Мать у меня одна, на ней кредит. За маленькие чеки штрафовали. Так и было. Только это ещё не вся правда. — Он поднял глаза, и я видел, как тяжело ему продолжать. — Мне нравилось, что я могу заставить человека бояться. Он втрое старше меня, а боится меня. Мне двадцать два, я никто. Здесь же я чувствовал силу. Теперь всё сказал.

За жизнь я принял на работу, наверное, человек четыреста. И научился судить о человеке по тому, что он скажет наутро, а не по его худшему дню. Роман сейчас признался перед всеми в том, чего многие взрослые мужчины не решатся произнести даже на исповеди.

— Нравилось тебе? Тогда месяц отработаешь на мойке у Галины Васильевны. По локоть в жирной воде постоишь, подумаешь. Ты остаёшься, потому что сказал правду, хотя мог солгать. Через месяц сам решишь, кто ты. Но есть ещё условие: старикам, которых ты обсчитал и которых мы найдём, сам отнесёшь деньги домой. Отдашь в руки и посмотришь им в глаза.

Роман кивнул. На слова его уже не хватало.

Я повернулся к кухонным дверям и позвал Галину Васильевну.

— Подойдите, пожалуйста.

По дороге ко мне она развязала резиновый фартук. Подошла с ним в руках, не зная, куда положить; я взял его и оставил на стуле.

— Принимайте кухню. С этого дня вы шеф-повар «Оксаны». Последние два года вы и без того были нашим шефом, только в должности это не значилось. Людмила Денисовна подсчитает всё: и разницу в зарплате, и деньги, удержанные за ужины для чужих людей. До копейки.