Дарина попыталась сказать что-то спокойное, но первая же фраза сорвалась. Она рассказала все: и про свадьбу, и про слова Романа, и про требование приехать отдельно, поздно, почти незаметно. Олеся, работавшая визажистом в хорошем салоне, слушала без перебиваний. Дарина знала это молчание: подруга не равнодушничала, а собирала внутри грозу.
— Так, — произнесла Олеся, когда рассказ закончился. — Никуда не уходи. Мы сейчас будем.
— Мы? — растерялась Дарина.
— Я и Ярина. Жди.
Ярина была их третьей школьной подругой — резкая на язык, уверенная, с безошибочным вкусом. Она занималась закупками для модного бутика и умела из любой ткани, фасона и оттенка составить образ, который смотрелся дорого и естественно. Вместе они с Олесей давно видели, как Дарина с каждым годом становится тише рядом с Романом. Они много раз говорили ей, что любовь не должна быть похожа на медленное исчезновение. Но Дарина все надеялась: он одумается, вспомнит прежнюю нежность, снова увидит в ней женщину.
Через полчаса в дверь позвонили. Олеся вошла первой, держа большой профессиональный чемодан. За ней появилась Ярина с несколькими длинными чехлами, перекинутыми через руку.
— Все, слезы убрала, спину выпрямила, — распорядилась Ярина, даже не поздоровавшись как следует. — Сегодня мы возвращаем тебя самой себе. И сделаем это так, чтобы твой Роман навсегда запомнил этот вечер.
Олеся мягче обняла Дарину за плечи.
— Ты не безликая и не лишняя, слышишь? Ты просто слишком долго жила для всех, кроме себя. Сегодня мы это исправим.
В гостиной чехлы раскрылись один за другим. Дарина смотрела на платья и не решалась даже прикоснуться к ним. Темно-синее, струящееся, с едва заметным мерцанием ткани; нежное пудровое, легкое, почти воздушное; глубокое зеленое, благородное, с точным кроем и изящным разрезом, который не кричал, а подчеркивал достоинство.
— Это же вещи из бутика, — прошептала она. — Ярина, я не могу…
— Можешь, — перебила та. — Я сама привезла. Примеряй зеленое. У тебя глаза в нем станут такими, что половина зала забудет, зачем пришла.
Дарина хотела возразить, но подруги уже действовали с такой уверенностью, что сопротивляться было бесполезно. Олеся усадила ее в кресло, разложила кисти, палетки, тюбики, баночки. Она работала спокойно, почти бережно: сначала увлажнила кожу, потом нанесла легкую основу, выровняла тон, подчеркнула глаза мягкими дымчатыми оттенками, добавила губам глубокий ягодный цвет. Макияж не прятал Дарину, не превращал ее в чужую женщину. Он словно осторожно снимал пыль с черт, которые давно никто не замечал.
Потом были волосы. Их вымыли, высушили, уложили крупными свободными волнами. Никаких тяжелых конструкций, никаких искусственных завитков — только блеск, мягкость и движение. Ярина подобрала тонкие туфли, маленький клатч, несколько лаконичных украшений.
Когда все закончилось, Дарина боялась подойти к зеркалу. Ей казалось, что стоит взглянуть — и чудо рассыплется. Олеся взяла ее за руку и подвела ближе.
В отражении стояла женщина, которую Дарина знала и не знала одновременно. Глаза казались глубже, лицо — свежим, линия плеч — гордой. Зеленое платье сидело так, будто было создано именно для нее. В этой женщине не было усталой покорности. Было спокойствие, красота и удивительная внутренняя сила, которую невозможно было нарисовать кистью.
Дарина коснулась пальцами шелка у талии и тихо выдохнула.
— Я забыла, что могу быть такой.
— Не забыла, — сказала Олеся. — Просто тебя слишком долго убеждали в обратном.
— А теперь запомни, — добавила Ярина. — Никто не имеет права решать, достойна ты появиться рядом с ним или нет. Иди туда не для Романа. Иди для себя.
Перед уходом Назар выглянул из детской, сонно потер глаза и застыл на пороге.
— Мам… ты такая красивая. Как настоящая принцесса.
Дарина присела, чтобы поцеловать сына в лоб, стараясь не расплакаться.
— Спасибо, мой хороший. Маме сегодня нужно съездить на праздник…
