— Ты вообще понимаешь, кто там будет? — говорил он, меряя гостиную нервными шагами. — Там мужчины придут с такими женами, что рядом с ними стыдно стоять в старом костюме. Ухоженные, красивые, в украшениях, с прическами. А мне что делать? Выводить тебя? Чтобы все посмотрели и пожалели меня?
Дарина стояла у стола, на котором остывал ужин, и чувствовала, как внутри медленно холодеет.
— Я твоя жена, Роман, — тихо сказала она. — Это свадьба твоего друга. Почему я должна оставаться дома?
Он усмехнулся коротко и зло.
— Потому что мне не хочется краснеть. Вот и все. Не строй из себя непонятно кого. Ты давно не та женщина, с которой можно появляться среди людей. Посиди дома. Я скажу, что ты плохо себя почувствовала. Так всем будет проще.
Слова ударили не сразу. Сначала Дарина даже не поняла, что он произнес это всерьез. Потом внутри что-то провалилось, будто под ногами исчезла ступенька. Она смотрела на мужа и не могла поверить, что человек, с которым она прожила столько лет, отец ее детей, говорит о ней как о вещи, которую неудобно показывать гостям.
— Тебе настолько стыдно? — спросила она почти шепотом.
— Да, — отрезал Роман. — Именно настолько. И не надо делать вид, будто ты не понимаешь почему.
Он ушел в кабинет и закрыл дверь, оставив ее среди привычной комнаты, где все было убрано ее руками. Дарина опустилась на край дивана. Плакала она тихо, без всхлипов, будто боялась потревожить стены. Это была не обычная обида. Это было горькое, стыдное чувство, словно она сама позволила стереть себя до состояния мебели — удобной, полезной и совершенно не важной.
Следующие дни превратились в бесконечные попытки доказать очевидное. Дарина говорила, что имеет право быть рядом с мужем, что она не посторонняя, что унизительно прятать жену от чужих глаз. Роман каждый раз отвечал одинаково: она никуда не поедет. Сначала он раздражался, потом повышал голос, потом просто уходил, считая разговор оконченным.
В какой-то момент у нее почти не осталось сил спорить. Она уже хотела уступить, как уступала сотни раз до этого. Но вечером, укладывая детей, Дарина задержалась у кровати Соломии. Девочка бережно расправляла платьице на кукле и шептала ей что-то ласковое. В этом простом движении было столько заботы и доверия, что Дарине стало больно. Она вдруг ясно подумала: какую женщину видит рядом с собой ее дочь? Ту, которая молчит, когда ее унижают? Ту, которую можно спрятать, если она не подходит под чужие ожидания?
Эта мысль оказалась сильнее страха.
На следующий день она дождалась, когда Роман соберется на работу, и остановила его в прихожей. Голос у нее звучал ровно, хотя ладони были влажными.
— Я поеду на свадьбу, — сказала она. — С тобой или без тебя. И если ты решишь оставить меня дома, я приеду сама и объясню Максиму, почему ты счел нужным меня спрятать.
Роман медленно повернулся к ней. Сначала на его лице мелькнуло недоумение, потом злость.
— Ты угрожаешь мне?
