Я действительно начинала чувствовать себя виноватой. Что я за мать, если держусь за стены? Лена устает, Павел работает, ребенок растет. Может, я и правда цепляюсь за прошлое? За старый диван, за шкаф, за кружку Николая с трещиной у ручки? Но потом ночью, когда я вставала к Артему, видела в темном окне свое отражение — седые волосы, усталое лицо — и думала: если отдам квартиру, куда вернусь, если стану им не нужна?
От этой мысли было стыдно.
Разве можно так думать о собственной дочери?
А потом случилась ванная.
После слов Артема я долго еще купала его, хотя руки дрожали так, что вода расплескивалась на пол. Я завернула внука в полотенце с капюшоном, прижала к себе. Он был теплый, тяжеленький, сонный. Уткнулся носом мне в шею.
— Баба, не плачь, — сказал он.
Я поняла, что по лицу текут слезы.
Лена вошла в ванную через минуту.
— Мам, ты чего так долго? Вода остыла уже.
Она увидела мое лицо и сразу напряглась.
— Что случилось?
Я подняла на неё глаза.
— Лена, что ты говорила при ребенке?
Она побледнела почти незаметно, но я увидела. Мать всегда видит, когда дочь испугалась, даже если той уже тридцать пять.
— В смысле?
— Он сейчас сказал, что я уеду, когда перепишу квартиру на тебя.
Ванная стала слишком тесной. Стиральная машина тихо гудела, на зеркале висел пар, капли сползали по стеклу.
Лена сглотнула.
— Мам, ну ты же понимаешь, ребенок что попало повторяет. Он мог перепутать.
— Он еще сказал: «Старая размякнет».
Лена резко отвела взгляд.
— Это Павел ляпнул, наверное. У него юмор идиотский.
— Значит, говорил?
— Господи, мам! — она всплеснула руками. — Ты из-за детского лепета скандал устроишь?
— Я спросила.
Артем в моих руках почувствовал напряжение и захныкал. Лена шагнула вперед, забрала его слишком быстро, почти выдернула.
— Не надо на меня так смотреть, — сказала она тихо. — Ты приехала помогать, а не устраивать допросы.
Эти слова ударили сильнее, чем всё сказанное до этого.
Приехала помогать….
