«Я помогу тебе выбраться. Но квартиру не отдам Павлу. И ты должна сказать правду письменно».
Ответа не было до утра.
Утром пришло короткое:
«Я не могу. Прости».
Через два дня мне позвонил незнакомый мужчина, представился представителем юридической фирмы. Говорил уверенно, вежливо, с нажимом. Сообщил, что дочь готовит иск о признании меня нуждающейся в опеке, поскольку я «совершила неадекватные действия, бросила малолетнего ребенка, страдаю провалами памяти и проявляю признаки паранойи».
— Вы можете избежать публичного разбирательства, — сказал он. — Достаточно оформить дарение на дочь с правом вашего пожизненного проживания.
— В моей квартире? — спросила я.
— Разумеется.
— А если дочь живет за границей?
Он чуть запнулся.
— Это технические детали.
— Передайте Павлу, — сказала я, чувствуя, как холодеют пальцы, — что все разговоры я записываю.
Это было неправдой. Но после паузы мужчина сухо попрощался.
В тот же день Ирина научила меня включать запись звонков.
Я стала другой. Не смелой — нет. Смелость в кино выглядит красиво, а в жизни она часто похожа на женщину в старом свитере, которая сидит на кухне с дрожащими руками и всё равно сохраняет очередной скриншот. Я боялась, плакала, забывала выключить плиту, просыпалась среди ночи от собственного сердцебиения. Но каждый день делала что-то маленькое: писала заявление, звонила, относила копии, меняла замок, говорила с соседями.
И постепенно вокруг меня появились люди.
Сергей снизу принес запись с камеры у подъезда: тот самый «вежливый мужчина» заходил в дом дважды. Оказалось, он представлялся то сотрудником службы, то оценщиком. Валентина вспомнила, что перед моим отъездом Лена просила сфотографировать «мамины старые документы из шкафа, чтобы не потерялись», но Валентина тогда не дала ей ключи.
— Я думала, мало ли, может, правда надо, — говорила Валя, краснея от злости. — А теперь понимаю.
Соседка с третьего этажа, Татьяна, рассказала, что ей звонила женщина и спрашивала, не замечали ли жильцы, что я «разговариваю сама с собой и путаю даты». Татьяна ответила, что разговаривать сама с собой в нашем доме имеют право все, особенно когда снова отключают горячую воду.
Ирина всё это складывала в папку.
— Они строят картину вашей беспомощности, — сказала она. — Но делают грубо. Это нам помогает.
Я думала только о Лене и Артеме.
Иногда злилась на дочь так, что хотелось стереть её номер. Иногда просыпалась и тянулась к телефону: вдруг написала. Иногда вспоминала её маленькую, с температурой, как она лежала у меня на груди и шептала: «Мама, не уходи». И тогда злость превращалась в тяжелую, липкую вину.
Может, я не доглядела, когда Павел начал её ломать? Может, надо было чаще звонить? Может, не надо было в молодости работать в две смены, оставлять её с соседкой, компенсировать подарками? Матери умеют обвинять себя даже за чужие грехи.
Поворот начался с фотографии.
Я искала в старом шкафу гарантийный талон на замок, потому что Ирина советовала поменять личинку, и уронила коробку с семейными снимками. Фотографии рассыпались по полу. Лена в первом классе. Николай на рыбалке. Я на кухне с тортом. И одна фотография, которую я давно не видела: Лена лет двенадцати сидит у отца на коленях, держит в руках ту самую куртку, а на заднем плане — мой брат Андрей, ныне покойный, смеется и показывает в камеру два пальца.
За фотографией лежал сложенный лист. Старый, пожелтевший. Расписка.
Я села прямо на пол…
