— Нет. — Олеся покачала головой. — Он бы сказал.
— Не сказал.
— Мы прожили вместе пять лет.
— Значит, пять лет он молчал.
Ее лицо стало белым. Спорить хотелось яростно, но не с этим мужчиной — с самой реальностью, которая за один час успела вывернуть все, что она знала о муже.
— Он не мог так со мной.
— Мог, — глухо ответил Мирон Степанович. — Я дал ему причину.
Олеся открыла свою потрепанную папку. Бумаги вынимались резко, почти сердито, словно она защищалась ими от мраморного пола, дорогих штор и чужого права на ее память. На стол легли свидетельство о браке, свидетельство о рождении Софии, справка о смерти, копия паспорта мужа, квитанции похоронной службы.
— Смотрите, — сказала она. — Только не забирайте оригиналы.
Мирон Степанович сел напротив. Некоторое время он не решался коснуться бумаг, потом наклонился над первым листом. Брак: Назар Миронович Левченко и Олеся Романовна Левченко. Дата — пять лет назад. В записи о рождении Софии отец был указан без сомнений, без прочерков, без чужих оговорок.
— День рождения, — произнес он почти беззвучно.
— Что?
— У моего сына такая же дата.
Олеся усмехнулась, но в этой усмешке не было злости, только усталость.
— Вашего сына? А где вы были, когда он умирал? Где были, когда я выбирала гроб дешевле, потому что на другой не хватало? Где были, когда София спрашивала, почему папу нельзя привезти домой?
Мирон Степанович медленно перевел взгляд на Олесю. Он хотел ответить, но слова не подчинились. Олеся впервые увидела, как человек, привыкший распоряжаться судьбами, не может распорядиться даже собственным голосом.
— Я не знал, — сказал он наконец.
— Он говорил, что родных нет.
— Мы поссорились.
— Люди ссорятся. Но не исчезают из жизни детей так, чтобы их потом хоронили чужие.
— Я поставил условие.
— Какое?
Мирон Степанович провел пальцами по краю стола, будто на гладком дереве можно было найти старую трещину.
— Я хотел, чтобы Назар вошел в семейное дело. Учился управлять, считать, подписывать, отвечать за активы. А он рисовал: стены, лица, старые подъезды, руки прохожих. Я называл это капризом. Теперь понимаю, что называл капризом его жизнь.
— Поздно.
— Да.
Простое согласие ударило Олесю сильнее оправданий. Она ждала спора, высокомерия, намека, что бедная вдова преувеличивает. Но перед ней сидел человек, которому только что вынесли приговор, и он не пытался обжаловать его.
София тем временем подошла к камину. На полке стояла маленькая бронзовая лошадка. Девочка подняла руку, но не коснулась.
— Можно посмотреть?
— Можно, — ответил Мирон Степанович.
— Она тяжелая?
— Очень.
— Папа тоже рисовал лошадей.
— В детстве тоже.
Олеся резко обернулась.
— Не говорите так.
— Как?
— Будто у вас есть право вспоминать его при моей дочери.
— Я его отец.
— Отец не узнает о смерти сына через одиннадцать месяцев от женщины, которую нанял мыть полы.
Фраза была сказана без крика, но Мирон Степанович вздрогнул так, словно она прозвучала у самого уха. София испугалась напряжения и вернулась к матери.
— Мам, мы уйдем?
Олеся посмотрела на сумку у двери. Уйти хотелось немедленно. Там, за воротами, ее ждала холодная остановка, тесная комната у Катерины и подвал, где в коробках лежали картины Назара. Здесь — человек, который, возможно, был дедом Софии: богатый, опасный, виноватый и все же связанный с девочкой кровью, если бумаги не врали.
— Мы не останемся здесь на ночь, — сказала она.
— Останетесь, — резко бросил Мирон Степанович.
Олеся поднялась так быстро, что чашка звякнула о блюдце.
— Вот теперь точно нет.
Он понял ошибку раньше, чем успел добавить что-нибудь еще. Старый приказ вылетел из него быстрее мысли.
— Простите. Я не должен был.
— Не должны.
— Дайте мне час. Только час. Я вызову юриста. Он проверит документы законно, без давления. Если после разговора вы решите уехать, водитель отвезет вас куда скажете.
— Юриста? Чтобы он решил, можно ли мне быть матерью моей дочери?
— Чтобы я не сделал еще одну ошибку.
Олеся не ответила. Мирон Степанович открыл ящик и достал другой снимок. На нем Назар был подростком и стоял рядом с Соломией Андреевной на лестнице этого дома. София осторожно протянула руку.
— Папа маленький?
— Да, — ответил Мирон Степанович. — Ты очень на него похожа.
— А это бабушка?
— Да. Твоя бабушка Соломия.
Олеся задержала дыхание. В рассказах Назара действительно была женщина с тонкими пальцами, которая любила чай с мятой и умела угадывать цвет по запаху краски. Олеся считала эти истории собранными из тоски, а не из памяти. София кивнула очень серьезно.
— Папа говорил, она хорошая.
Мирон Степанович отвел взгляд к окну. За стеклом сад стоял мокрый и пустой, дорожка вела к закрытому зимнему саду. Он, казалось, вспомнил не одно утро, а целую жизнь: Соломию у двери кабинета, ее тихое «ты теряешь не помощника, ты теряешь сына», собственное раздражение и самоуверенность, с которой он велел ей не драматизировать. Теперь драматизировать было поздно. Драма уже стояла в гостиной, держала бронзовую лошадку обеими руками и называла его сына папой.
София доела половину печенья и спрятала вторую часть в карман.
— Зачем? — спросила Олеся.
— Потом съем.
Мирон Степанович заметил этот маленький жест. В его доме после завтраков выбрасывали нетронутые блюда, а ребенок прятал печенье про запас. И в ту же минуту он вспомнил о комнате Назара, запертой на верхнем этаже, о конверте в нижнем ящике письменного стола, который много лет не решался открыть, и о том, как легко можно потерять живого человека, если слишком долго считать себя правым…
