Гостиная оказалась просторной и слишком нарядной для их измятых вещей. В камине лежали аккуратно сложенные поленья, будто огонь здесь ждали годами и все никак не решались зажечь. На стене висел портрет женщины с тонкими руками, мягкой улыбкой и взглядом, в котором было больше тепла, чем во всем доме. София остановилась перед картиной.
— Красивая тетя, — сказала она.
Мирон Степанович посмотрел на портрет так, как смотрят на место, где однажды был дом.
— Это Соломия Андреевна. Моя жена. Мать Назара.
Ирина Павловна принесла какао для ребенка и чай для взрослых. София обхватила кружку обеими руками и стала пить маленькими глотками, не отводя глаз от портрета. Олеся же не прикоснулась к чашке. Ее ладони все еще лежали на сумке, как на последней защите.
Мирон Степанович подошел к низкому шкафу у стены, достал кожаную папку и несколько секунд не мог справиться с застежкой. Из папки выпали старые фотографии. Края у снимков чуть пожелтели, но лицо на одном из них Олеся узнала сразу: молодой мужчина возле мольберта в саду, темные волосы падают на лоб, на рукаве пятно краски, в глазах — тот самый прищур, с которым Назар всегда проверял, не слишком ли лжет свет.
— Назар, — выдохнула она.
София подбежала ближе.
— Папа.
Девочка потянулась к фотографии, но Олеся машинально прижала снимок к груди. Ей вдруг показалось, что если отдать бумагу, отдадутся и годы их маленькой жизни: кухня с лампой над столом, детский смех, мокрые кисти в банке, его усталые руки, запах дешевой краски.
— Откуда у вас это? — спросила она.
— Это мой сын, — сказал Мирон Степанович. — Назар Миронович Гордиенко. После ухода из дома он взял фамилию матери. Левченко…
