У свидетельского места Марина на мгновение закрыла глаза, затем начала говорить. Она рассказала о дне рождения общего знакомого, после которого они втроем отправились домой. Роман уверял, что выпил меньше всех, хотя за столом пил вместе с остальными, и настоял на том, что поведет машину.
Олеся устроилась на заднем сиденье, потому что там могла свернуться и переждать тошноту, которая часто мучила ее в дороге. Марина села впереди справа. На запястье у нее были часы, подаренные отцом, и в тусклом свете панели она заметила время — без четверти час.
Они опаздывали. Роман разгонялся, хотя дорога блестела от льда. Марина попросила ехать медленнее, но он только рассмеялся и сильнее нажал на педаль.
Дальше память стала почти болезненно четкой: приближающийся поворот, внезапный занос, короткий крик Олеси за спиной. Затем удар, после которого стрелки замерли, а сестрина жизнь оборвалась. В зале не слышалось ни кашля, ни движения бумаги.
Марина говорила без слез. Все, что могла выплакать об этой ночи, она выплакала раньше, еще не понимая истинной причины собственной боли. Теперь ее голос оставался ровным, хотя пальцы ощущали холод металла так, словно часы снова были застегнуты на руке.
Обвинитель задал один главный вопрос:
— Вы уверены, что находились на переднем пассажирском сиденье?
— Да. Теперь уверена окончательно. Мое тело хранило это знание все девять лет, но память не могла превратить его в слова. Медицинский снимок сделал это раньше меня.
С разрешения судьи Марина достала свои и Олесины часы и положила их перед собой. Одни остановились при столкновении, вторые хранили внутри маленькую букву «О». Эти предметы не доказывали, кто управлял машиной, но объясняли, почему память вернулась именно через них.
— Отец подарил нам одинаковые часы на мое восемнадцатилетие, — сказала Марина уже не столько для протокола, сколько для себя. — Он хотел, чтобы мы с сестрой были похожи на две стрелки одного циферблата. Мои остановились в ночь ее гибели и девять лет показывали время удара. Я носила их, не понимая, что они пытаются мне напомнить.
Она взглянула на светлый круг циферблата.
— Мне нужно было заново научиться читать собственное время.
После завершения прений Роману предоставили последнее слово. Он поднялся, держась за деревянный барьер, и заговорил той мягкой, почти умоляющей интонацией, которой всегда умел вызывать сочувствие.
Он уверял, что не желал ничьей смерти, называл Олесю светлым человеком и говорил, будто любил обеих сестер. Признавал испуг и неправильный поступок, но просил не считать себя убийцей: по его словам, причиной стала случайная авария, а сам он девять лет жил под тяжестью тайны и уже наказал себя сильнее любого суда.
Впервые за весь процесс Роман повернулся к Марине.
— Прости меня. Я виноват перед тобой, но все эти годы действительно был рядом. Возможно, любил неправильно, однако по-своему любил. Пожалуйста, прости.
Среди слушателей кто-то всхлипнул. Роман хорошо знал, какие слова заставляют людей жалеть его; роль благородного спасителя он оттачивал много лет. Марина молчала, потому что это был суд, а не их личный разговор.
Но он продолжал смотреть и ждать. Ему требовалось услышать «прощаю» не ради решения суда, а ради самого себя. После Олеси, матери и девяти отнятых лет он хотел получить еще и Маринино прощение, чтобы облегчить собственную совесть за ее счет…
