Слушания начались поздней осенью. К этому времени о старой аварии и новой экспертизе знал весь небольшой город. Люди, прежде отворачивавшиеся от Марины, теперь первыми здоровались, пропускали ее вперед и прятали виноватые взгляды.
Она не испытывала ни удовлетворения, ни злости. Когда-то город наказывал ее молчанием, теперь тем же молчанием пытался просить прощения. Обе формы казались одинаково пустыми: ни одна не могла вернуть Олесю, мать или прожитые в самообвинении годы.
Зал суда был невелик, стены отделаны светлым деревом. Марина заняла место потерпевшей — впервые за девять лет не той, кого считают виновной, а той, у кого отняли правду. Рядом раскладывал бумаги Кравец.
В первом ряду сидел Степан Андреевич в старом строгом костюме. Возле него — Лидия Михайловна, специально приехавшая, чтобы лично подтвердить запись. Она сказала, что должна довести до конца то, что начала одной строкой в медицинской карте много лет назад.
За барьером находился Роман. За месяцы расследования он сильно сдал: дорогой костюм висел свободно, кожа приобрела сероватый оттенок. Он ни разу не повернул голову к Марине.
Лидия Михайловна отвечала четко. Рассказала о ночном дежурстве, состоянии двух сестер и косом следе на теле выжившей. Когда обвинитель попросил объяснить значение направления, врач показала все настолько просто, что смысл понял каждый присутствующий.
У водителя лента идет от левого плеча к правому боку, у пассажира — наоборот. Маринин кровоподтек начинался справа, следовательно, за рулем она не находилась. Судебный эксперт подтвердил этот вывод уже сухим языком исследования.
Защитник Романа пытался предположить, что ремень мог быть перекручен или застегнут необычным образом, а фотография — слишком старой и нечеткой. Специалист последовательно отверг каждую версию. Совокупность признаков не оставляла разумных сомнений.
Затем вызвали Марину. Поднимаясь, она боялась не судьи и не вопросов защитника. Страшнее было произнести вслух всю вернувшуюся картину и снова прожить зимнюю ночь, которую девять лет носило в себе ее тело…
