Жизнь снова набрала скорость. Работа требовала всего, что у меня оставалось. Лада росла, становилась подвижнее, громче, упрямее. Марьяна продолжала подводить. То появлялась вовремя и была идеальной няней, то исчезала на день, оставляя меня перед выбором между ребёнком и работой.
Мамина помощь постепенно перестала быть исключением. Я привозила Ладу утром, забирала вечером. Сначала каждый раз мучилась совестью, потом стала уговаривать себя, что мама правда рада. Она рассказывала, как они гуляли, как Лада научилась хлопать в ладоши, как пыталась сказать новое слово. В её голосе появлялось оживление, которого давно не было.
Дарина тоже изменилась. Постепенно к ней вернулись краски. Она снова начала выкладывать фотографии, только теперь её образ стал другим: не блестящая городская красавица, а девушка, пережившая трудный период и нашедшая покой в простых вещах. На снимках она с мамой возилась в саду, месила тесто, гуляла по лесной дороге. Подписчики восхищались её «новой искренностью».
Однажды она позвонила мне утром.
— Слушай, тебе же неудобно каждый раз делать крюк к маме. Давай я буду забирать Ладу. Я всё равно там живу. Тебе лишний час сна не помешает.
Я отказалась. Потом отказалась ещё раз. Но в один особенно тяжёлый день, когда пробка сделала из моего утра пытку, а Степан Григорьевич при всех заметил, что «материнство плохо сочетается с оперативностью», я сдалась.
Дарина стала забирать Ладу по утрам. Иногда приезжала к нам, иногда мы встречались на полпути. Это действительно облегчило жизнь. Я даже почувствовала благодарность. Сестра помогала, мама была не одна, Лада под присмотром родных людей.
Теперь, вспоминая это, я понимаю, насколько хотела верить в удобную версию происходящего. Я была слишком уставшей, чтобы пристально смотреть на детали.
В конце особенно тяжёлой недели Дарина позвонила вечером.
— Лесь, у меня новости. Я уезжаю.
— Куда теперь?
— В северный город. Там запускают проект для нового отеля, нужна раскрутка. Пара месяцев работы. Хороший шанс вернуться.
Она говорила бодро, но бодрость была слишком натянутой. Будто она играла роль самой себя.
— Когда?
— Послезавтра. Маме уже сказала. Она расстроилась, конечно, но понимает.
После её отъезда я решила: хватит. Нельзя больше держать жизнь на случайной помощи, мамином здоровье и надежде, что Марьяна всё-таки придёт. Я взяла несколько дней за свой счёт, пересмотрела десятки анкет, провела собеседования и наконец нашла Оксану Павловну.
Ей было около пятидесяти. Медицинское образование, спокойный голос, уверенные руки, рекомендации без единого пятна. Она не пыталась казаться милой. Она просто знала, что делает. И рядом с ней я впервые за долгое время почувствовала, что могу уйти из дома и не ждать беды каждую минуту.
Лада быстро привыкла к ней. Я перестала вздрагивать от каждого звонка. Начала возвращаться домой вовремя. Могла позволить себе выпить кофе не на бегу. Звонила маме, спрашивала, как она, радовалась, что она наконец отдыхает, занимается садом, смотрит свои передачи и больше не обязана закрывать мои дыры.
С Дариной мы сначала переписывались почти каждый день. Она рассказывала о проекте, жаловалась на серое небо, присылала короткие голосовые сообщения. Потом стала отвечать реже. «На съёмке». «Позже». «Устала». Затем почти пропала. Её страницы в соцсетях тоже затихли.
Я спросила у мамы:
— Дарина тебе звонила?
— Нет, — вздохнула мама. — Пишу ей, а она молчит. Может, работы много.
Мне стало тревожно, но жизнь снова затянула. Работа, Лада, дом, редкие разговоры с Романом, который по-прежнему часто уезжал. Я решила, что Дарина просто вошла в очередной проект и исчезла, как бывало раньше.
Я решила, что всё наконец-то возвращается на место. Именно эта уверенность оказалась самой опасной…
