Встреча прошла как в тумане. Я говорила, переключала слайды, отвечала на вопросы, улыбалась там, где хотелось просто опустить голову на стол и замолчать. Степан Григорьевич сидел сбоку, скрестив руки, и ловил каждую мою паузу. Но я была готова. На каждый его уточняющий вопрос у меня находились цифры, расчёты, аргументы.
Когда всё закончилось, я вышла из переговорной с ощущением, что из меня вынули позвоночник. Но контракт не сорвался. Я выстояла. Это должно было принести радость, только вместо радости пришла пустота.
На обратной дороге позвонила Дарина, моя младшая сестра.
— Лесь, ты где? — в её голосе звенела музыка и чьё-то весёлое многоголосье.
— Еду к маме. Ладу забрать.
— А я в таком месте в центре, ты бы видела. Все свои, съёмки, кофе, разговоры. Приезжай хоть на полчаса, выдохнешь.
Я невольно усмехнулась. Мы с Дариной жили будто в разных слоях одной реальности. Я — ребёнок, ипотека, дедлайны, вечная борьба за право не быть списанной. Она — соцсети, красивые кадры, рекламные проекты, путешествия, лёгкие знакомства и умение выглядеть беззаботной даже тогда, когда у всех остальных рушится потолок.
Годом раньше она уезжала по контракту за границу, вернулась с чемоданом вещей, сияющими фотографиями и рассказами о жизни, где всё решается улыбкой и правильным ракурсом. Я любила её. Но иногда её лёгкость раздражала меня до злости.
— Дарин, какое кафе? Я едва держусь. Заберу Ладу и домой.
— Ты всегда такая серьёзная, — она засмеялась. — Ладно. Как мама? Я звонила, она трубку не взяла.
— С Ладой возится, наверное. Не слышит.
— Ну хорошо. Передавай им привет.
Когда я подъехала к маминому дому, уже стемнело. В окнах горел тёплый свет, но тревога кольнула ещё до того, как я вышла из машины. Мама открыла дверь и выглядела вымотанной. Лада капризничала, выгибалась, не давала надеть комбинезон.
— Она сегодня какая-то беспокойная, — сказала мама, пытаясь застегнуть маленькую молнию. — И глазки красноватые.
Я приложила ладонь к лобу дочери. Горячий.
Внутри всё рухнуло.
Всю дорогу домой Лада плакала почти без остановки. Дома градусник показал высокую температуру. Ночь растянулась в бесконечность: лекарство, вода, влажное полотенце, снова плач, снова попытка уложить, снова горячий лоб под моей ладонью.
Ближе к полуночи позвонил Роман.
— Как вы?
— Лада заболела.
— Сильно?
— Температура.
Он помолчал.
— Я сегодня домой уже не поеду. Поздно освободился, переночую рядом с объектом.
Я закрыла глаза. Спорить не было сил.
— Поняла.
— Ты справишься?
Я посмотрела на Ладу, которая тяжело дышала у меня на руках.
— Конечно.
Я отключила звонок и почти сразу возненавидела это «конечно». Следующая неделя стала сплошным мутным пятном. Ночами я сидела возле кроватки, днём пыталась работать из дома, отвечать на письма, проводить короткие созвоны, извиняться за детский плач на фоне и делать вид, что контролирую ситуацию.
Роман приехал на выходные, помогал, но уже в понедельник снова собрал сумку. На этот раз его ждал важный объект в южном регионе. Он говорил о сроках, ответственности, больших людях, которые будут недовольны. Я кивала. Я всегда кивала.
Когда Лада наконец стала спать без жара, позвонила Дарина. Её голос был не похож на прежний — тихий, сдавленный, будто она говорила из-под воды.
— Лесь, можно я поживу у мамы?
Я даже не сразу ответила.
— У мамы? Что случилось?
Она молчала, потом всхлипнула.
— Проект сорвался. Меня подвели. Денег почти не осталось. Мне нужно просто спрятаться на время и прийти в себя.
Я почувствовала, как раздражение, накопленное за годы её лёгкой жизни, растворяется. Дарина плакала. Моя младшая сестра, всегда уверенная, красивая, шумная, вдруг звучала потерянной.
— Конечно, — сказала я. — Приезжай к маме. Всё будет нормально.
Вечером я увидела её на пороге маминого дома и едва узнала. Серая толстовка, бледное лицо, волосы собраны кое-как, под глазами тени. Она бросилась к маме и разрыдалась у неё на плече.
Мама сразу засуетилась: чай, плед, варенье, ласковые слова. А я стояла рядом и смотрела на сестру. Мне было её жалко. И всё же где-то глубоко шевельнулась странная мысль: в её рассказе что-то не сходилось. Но я тут же задавила подозрение. В семье не принято добивать тех, кто и так на краю…
