Няню мы нашли через агентство. Марьяна была молодой, улыбчивой, училась на педагогическом, принесла рекомендации и сначала казалась настоящим спасением. Первые две недели я даже позволила себе поверить, что жизнь можно выстроить заново: я работаю, Лада под присмотром, дом не рушится.
Потом начались сбои. То у Марьяны срочная пара, то внезапная простуда, то телефон недоступен. Каждый её срыв оборачивался для меня катастрофой. В тот день сообщение пришло в восемь пятнадцать, когда я уже стояла у двери с Ладой на руках.
«Олеся, простите, я сегодня не смогу. Температура высокая, совсем плохо».
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё проваливается. В десять — презентация перед инвесторами. От этой встречи зависел контракт, а от контракта — мой отдел, моя должность, мой ответ Степану Григорьевичу, который только и ждал, когда я сорвусь.
— Что там? — спросил Роман, заметив моё лицо.
— Марьяна не придёт.
Он нахмурился.
— Чёрт. Мне никак. Сегодня всё руководство.
Я даже не стала спрашивать, пытался ли он хотя бы мысленно что-то отменить. По его тону было ясно: его невозможность важнее моей.
— Я решу, — сказала я.
Решение было одно. То самое, к которому я всегда прибегала с чувством стыда. Я набрала маму.
— Мамочка, привет. Прости, что с утра.
— Лесенька? Что случилось? Как моя Ладочка?
От её мягкого голоса у меня защипало глаза. Она всегда сначала спрашивала о нас, а уже потом о себе.
— Няня заболела. А у меня сегодня встреча, которую нельзя отменить. Мам, ты можешь посидеть с Ладой? Я привезу её к тебе.
На линии возникло молчание. Я знала, о чём мама думает. После операции на глаза врачи просили её беречься. Зрение восстанавливалось медленно, иногда она жаловалась, что путает мелкие надписи, быстро устаёт, забывает, куда положила очки или таблетки. Ей нужен был покой, а не активная десятимесячная внучка на целый день.
— Конечно, привози, — сказала она наконец. — Что ты спрашиваешь? Я как раз собиралась печь пирожки. Лада будет рядом, мне веселее.
— Мам, спасибо. Ты меня правда спасла.
— Только не гони по дороге. И сама поешь что-нибудь.
Я отключилась и на несколько секунд прижала телефон к груди. Облегчение смешалось со стыдом. Мама снова сказала «да», потому что она мама. Потому что ей проще переутомиться, чем отказать мне.
Роман уже стоял в прихожей с портфелем.
— Договорилась?
— Да.
— Ну хорошо. Я тогда побежал.
Дверь закрылась за ним почти бесшумно. Я осталась в коридоре с ребёнком на руках, сумкой, которая теперь стала сумкой для маминого дома, и острым ощущением, что вся моя взрослая, успешная, собранная жизнь держится на чужой доброте и моей способности не замечать, как я этой добротой пользуюсь.
Я быстро досложила вещи, усадила Ладу в автокресло и выехала за город. Утренние дороги стояли намертво. На приборной панели беспощадно менялись цифры, а я в голове прокручивала слайды презентации и представляла лицо Степана Григорьевича, если я опоздаю.
Лада сзади тихонько сопела. Этот звук был единственным спокойным в машине. Когда мы наконец свернули с шоссе на гравийную дорогу к маминому дому, я поймала себя на том, что всё это время почти не дышала.
Мама ждала на крыльце. В тёплой кофте, с усталой улыбкой и руками, уже протянутыми к внучке.
— Приехали мои хорошие.
Она взяла сонную Ладу, прижала к себе, и та сразу уткнулась в её плечо.
— Мам, тут всё. Еда, одежда, салфетки. Если что — звони сразу.
— Не суетись, — мама погладила меня по руке. — Я не первый день детей вижу. Езжай. Работай спокойно.
Я поцеловала её, потом Ладу, ещё раз проверила сумку и почти бегом вернулась к машине. В тот момент я думала только о презентации и времени. Я уехала, не разглядев, как тяжело мама прикрыла глаза, когда дверь за мной закрылась…
