Чтобы понять, как мы пришли к этой ночи, нужно вернуться на месяц назад.
Мои дни тогда начинались не с будильника. Телефон мог звенеть сколько угодно, но обычно первым просыпался тонкий, настойчивый плач из соседней комнаты. Лада умела будить так, словно точно знала: маме нельзя проспать, маме нужно успеть всё.
Я открывала глаза в полумраке. За окнами большого города серело утро, шторы пропускали холодный тусклый свет, и квартира казалась не домом, а временным штабом, где всё подчинено расписанию. На часах было без пятнадцати шесть. В кроватке ворочалась моя Лада — десять месяцев, два зуба, упрямый характер и улыбка, от которой у меня каждый раз что-то болезненно сжималось под рёбрами.
Роман спал рядом. Глубоко, ровно, будто в другой жизни. Накануне он вернулся из очередной командировки в дальний регион, появился уже ночью, когда я давно провалилась в тревожный, короткий сон. Я даже не услышала, как он вошёл, как поставил сумку, как лёг.
Он жил в ритме поездок, объектов, чертежей, совещаний. Его усталость всегда считалась весомой, взрослой, важной. Моя же усталость была как будто бытовой, привычной, не требующей обсуждения. Каши, подгузники, зубы, внезапные слёзы, бессонные ночи — всё это почему-то автоматически становилось моей территорией.
Я поднялась, стараясь не шуметь, и пошла на кухню. Поставила воду, высыпала овсянку в маленькую кастрюлю, одной рукой открыла рабочую почту. Первое письмо уже висело непрочитанным. Степан Григорьевич прислал правки к презентации.
Я усмехнулась без радости. Он был моим заместителем, человеком с железной хваткой и вечной готовностью доказать, что после декрета мне не место в руководящем кресле. Пока я была дома с ребёнком, он почти привык считать отдел своим. Моё возвращение стало для него личным оскорблением.
На работу я вышла всего месяц назад. Все вокруг говорили одно и то же: рано, зачем, ребёнок маленький, успеешь ещё. Мама тоже мягко намекала, что Ладе нужна я. Но у нас был большой кредит за квартиру, и моя зарплата была не украшением семейного бюджета, а его половиной. Я слишком хорошо понимала: стоит выпасть из профессии надолго — и тебя быстро заменят. Сначала временно, потом окончательно.
Из детской донеслось уже не сонное хныканье, а требовательный зов. Я вошла — и Лада сразу поднялась в кроватке, вцепившись в бортик. Увидев меня, она расплылась в такой счастливой улыбке, будто я была единственным человеком на земле.
Я взяла её на руки, прижала к себе и вдохнула запах тёплой кожи, молока и сна. В такие секунды все презентации, письма и чужие интриги отступали. Но вместе с нежностью приходила вина. Через час я снова оставлю её чужому человеку и поеду доказывать, что имею право работать, зарабатывать, руководить и не разваливаться.
Я говорила себе, что делаю всё ради неё. Ради будущего, ради безопасности, ради той устойчивости, которой мне самой когда-то не хватало. Но от этих разумных объяснений легче не становилось.
Утро превратилось в привычную гонку. Покормить Ладу. Умыть. Переодеть. Собрать сумку. Уложить запасные подгузники, бутылочку, пюре, влажные салфетки, любимого зайца. Потом кое-как выпить чай, проглотить бутерброд, накрасить ресницы и собрать волосы так, чтобы на работе никто не увидел, насколько я на самом деле измучена.
Роман появился на кухне свежий, в выглаженной рубашке, будто спал не четыре часа, а полноценную неделю.
— Доброе утро. Каша осталась?
— На плите, — бросила я, проверяя телефон.
Он поцеловал меня в щёку. Быстро, почти машинально. Этот поцелуй давно стал не проявлением нежности, а частью маршрута: кухня, кофе, рубашка, ключи, дверь.
— У меня сегодня до позднего, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Совещание. Ты справишься?
Я застыла на секунду. Вопрос был странный. Словно существовал вариант, при котором я могла честно сказать: нет, не справлюсь.
— Справлюсь, — ответила я.
Именно это слово тогда уже стало моим вторым именем…
