Невеста, сестра Марины, стояла у главного стола. Когда на ее глазах увели отца, сестру и зятя, она опустилась на пол и зарыдала. Там, где должны были звучать поздравления, теперь слышались всхлипы, проклятия и сухие распоряжения сотрудников следствия.
Ольга Степановна подняла с пола старую куртку и смахнула пыль, будто возвращала не одежду, а часть себя. Один из сотрудников передал ей часы мужа, снятые с руки Романа Мироновича. Она приняла их обеими ладонями.
— Вернулся, — прошептала она, бережно проводя пальцем по холодному металлу. — Прости, что им удалось испачкать твою память.
Снаружи уже слышались сирены. Марину, Романа Мироновича и Назара выводили одного за другим. Марина до последнего пыталась вырваться, билась в истерике, оборачивалась к свекрови с перекошенным лицом.
— Вы не человек! — кричала она. — Как вы могли сдать собственного сына? Вы еще пожалеете!
Ольга Степановна не ответила. Угрозы женщины, которая хотела похоронить ее при жизни, больше не имели веса. Назар прошел мимо молча. В его глазах мелькнула просьба, но слишком поздняя. Она позволила себе один взгляд — короткий, тяжелый, прощальный.
Потом Ольга Степановна пошла по центральному проходу. Люди расступались перед ней, будто не решались задеть даже краем одежды. Никто больше не смеялся над курткой, над простыми туфлями, над морщинами у ее глаз. Теперь они видели женщину, которую сами минуту назад приняли за беспомощную бедную родственницу.
— Василий Романович, — сказала она на ходу, — сообщите гостям: банкета не будет. Все договоры с фирмой Романа Мироновича расторгнуть немедленно. Проследите, чтобы ни одна выплата больше не ушла в их сторону.
— Будет исполнено.
Ее распоряжения звучали коротко и точно. Фальшивые узы, склеенные жадностью, распались от одного щелчка наручников. Песчаный замок Марины, построенный из чужого труда, смыло первой же настоящей волной.
У парадного входа Ольга Степановна остановилась. Тучи, висевшие с утра, разошлись, и солнце коснулось ее покрасневшей щеки. Она прижала часы мужа к груди. Боль никуда не делась, но стала другой: не унижающей, а очищающей.
— Все кончено, — тихо сказала она. — Теперь я буду жить спокойно. Ради себя. И ради Тараса.
Она впервые за долгое время улыбнулась — не победно, не жестоко, а светло и устало. Война сильной женщины закончилась там, где ее пытались растоптать. Но настоящая тишина еще только должна была вернуться…
