Самая глубокая рана была нанесена за год до сцены в банкетном зале, в день памяти ее мужа. С того несчастного случая прошло много лет, но Ольга Степановна всегда отмечала дату тихо и бережно. Даже в бедные времена она накрывала стол, готовила то, что он любил, ставила рядом фотографию и сидела в тишине.
В то утро она с раннего часа хлопотала на кухне. Варила, резала, переставляла тарелки, проверяла блюда. Для чужого глаза это была привычка, для нее — молчаливый разговор с человеком, которого она потеряла.
Марина вышла из спальни в ярком спортивном костюме, с ухоженными волосами и сумкой на плече. Она остановилась перед зеркалом и стала красить губы, даже не взглянув на накрытый стол.
— Мариночка, ты помнишь, какой сегодня день? — осторожно спросила Ольга Степановна. — Мы должны вместе помянуть отца Назара.
Марина поморщилась.
— Ольга Степановна, кто сейчас устраивает такие обряды? Это пережитки прошлого. У меня встреча с главным врачом и его супругой, и отменять ее из-за ваших воспоминаний я не собираюсь. И включите вытяжку посильнее, пожалуйста. От еды запах по всей квартире.
Ольга Степановна почувствовала пустоту под сердцем.
Из комнаты вышел Назар, застегивая часы на запястье. Она посмотрела на сына с надеждой, но он только вздохнул.
— Мама, ну правда. Сейчас другое время. Марина занята. Хотите — помяните сами. Мы вернемся поздно.
Она осталась одна. Переставляла тарелки, утирала глаза краем полотенца и все равно старалась, чтобы стол был красивым. Ей казалось: если она сохранит этот порядок, то удержит в доме хоть малую часть прежней любви.
Днем без предупреждения пришел отец Марины, Роман Миронович Гончар, вместе с родней. Он вошел шумно, по-хозяйски, словно дом давно принадлежал ему. Увидев стол и фотографию, он цокнул языком.
— Сватья, да что же вы тут устроили? Мрачность какая. Лучше мясо приготовьте, Марина привозила хорошее. Посидим нормально.
Ольга Степановна пыталась остановить их, объясняла, что сегодня особенный день, но слова утонули в смехе и звоне посуды. Родственники Марины уселись прямо у поминального стола. Роман Миронович попробовал блюдо, скривился и недовольно толкнул стол.
Тарелки поехали к краю. Секунда — и все, что Ольга Степановна готовила с утра, с грохотом полетело на пол. Фотография мужа упала следом и покатилась по плитке.
— Нет! — вскрикнула она, бросаясь на колени.
Она подняла фотографию, прижала к груди и заплакала так, будто мужа у нее отняли второй раз.
— Роман Миронович, как вы могли? Это же день памяти. Это стол моего мужа.
Он даже не смутился. Отряхнул рукав, будто речь шла о пустяке.
— Да ладно вам убиваться. Случайно задел. Мертвым все равно не нужна еда.
После того дня Ольга Степановна решила проверить сейф в спальне. Там хранилась самая дорогая для нее вещь — часы мужа с драгоценными камнями. Он берег их много лет, а после его смерти она иногда открывала сейф, касалась холодного металла и будто держала в руках часть ушедшей жизни.
Сейф был пуст.
Она долго стояла перед открытой дверцей, не понимая, как дышать. Через несколько дней она увидела на запястье Романа Мироновича знакомый блеск. Те самые часы. Часы ее мужа.
— Откуда они у вас? — спросила она, и голос ее стал чужим.
Роман Миронович самодовольно поднял руку.
— Эти? Марина подарила. Сказала, вы все равно ими не пользуетесь. А мне как раз идут.
Ольга Степановна молчала. Теперь все сложилось: Марина проникла в ее комнату, открыла сейф и вынесла реликвию, чтобы отдать отцу как дорогую безделушку. Болели не деньги. Болело то, что память мужа превратили в предмет хвастовства.
В тот вечер она впервые не стала оправдывать их усталостью или дурным характером. Она стояла у окна и видела в темном стекле свое лицо — старое, измученное, но уже не беспомощное.
— Значит, вы мне больше не семья, — сказала она в пустоту. — Вы просто люди, которые поселились в моем доме и решили, что могут вырвать из него душу.
Тогда она и начала готовиться. Тихо, без крика, без угроз. Фальшивая семейная крепость, построенная на чужих деньгах и боли, должна была рухнуть не от громких слов, а от точного удара…
