В июне мы перевезли Галину Ивановну в наш город. Марина сама выбирала пансионат, объехала четыре. И выбрала не самый дорогой, а тот, где на этаже было двое сотрудников вместо одного.
Она сказала: «Андрюш, деньги в таких местах видно не по мебели, а по количеству рук». Оформление заняло три недели, потому что она была не родственником по документам.
То есть родственником, но связь надо было доказывать через архивы. Она это сделала лёжа, с телефона, между капельницами. Тем временем на кладбище…
Он сказал: «Мама», — и замолчал. И вот тут очень важная деталь, которую я потом много раз прокручивал. Он не бросился к ней.
Он не заплакал, не упал на колени, не сказал: «Мам, прости… Ты жива…» Он посмотрел на неё пять секунд, произнёс одно слово, и в следующую секунду его лицо начало собираться обратно. Я это видел своими глазами.
Человек, который двадцать четыре года считал свою мать похороненной, увидел её живой у могилы дочери и через пять секунд начал соображать, что это значит для дела. Он спросил у меня, как она здесь оказалась. Я сказал: «Марина её нашла».
Он спросил: «Когда?» Я сказал: «В мае». Он спросил: «И ничего мне не сказала?» И вот эту фразу я тоже прокручивал потом сто раз.
Из всей ситуации первым, что его задело, оказалось то, что ему не доложили. Наталья тронула его за рукав и сказала тихо: «Вить, потом». Он кивнул и вернулся к тому, зачем приехал.
Он сказал, обращаясь уже прямо ко мне, и голос у него стал деловой: «Молодой человек, я её отец. Я в свидетельстве записан.
Никакого завещания в вашу пользу быть не может, я узнавал. У меня обязательная доля. 180 миллионов.
Я в курсе, мне люди сказали. Мы не собираемся всё забирать. Но по справедливости».
По справедливости. У могилы, которую ещё не засыпали, при её бабушке, которую он 24 года не навещал, при двадцати двух людях из её детдомовской группы, которые приехали из шести городов и стояли с моей стороны, он произнёс слово «справедливость». И тогда я достал конверт…
