Они лежат, где положили, и ждут. И иногда доживают до того дня, когда за ними приезжают. Теперь я обязан сказать про Виктора Николаевича честно, а не так, как мне хочется.
Он не бандит и не чудовище. Он обычный человек, каких очень много. Ему сейчас 58.
Он работал водителем, потом в 90-е торговал на рынке. Потом у него был магазин автозапчастей. Потом магазин закрылся, и последние лет 10 он на подхвате.
То охранником, то экспедитором. У него больная спина. У него кредит.
У него в квартире не делали ремонт с 2012 года. Наталья работает в аптеке. Денису 30 лет, он живёт с ними и меняет работу примерно раз в 8 месяцев.
Они не богатые, не хищные и не страшные. Они просто люди, которые всю жизнь принимали решения по принципу «что мне сейчас тяжелее». В 99-м ему было 32.
У него на руках был чужой ребенок от умершей жены, новая жена, чужой сын и никаких денег. Отдать девочку в учреждение было тяжелее всего в первый месяц, а дальше становилось легче с каждым годом, потому что человек так устроен, он привыкает к своему решению и постепенно перестает его замечать. В 2001-м мать легла с инсультом, и надо было или забирать ее к себе, или продавать дом и оформлять пансионат.
Он выбрал второе, потому что первое было тяжелее. И так далее всю жизнь, каждый раз, по одной маленькой развилке. Никакого злодейства, просто 58 лет подряд человек сворачивал туда, где легче, и в конце этого пути оказалось, что вокруг него никого нет, а он даже не заметил, где именно все делись.
Я это говорю не для того, чтобы его оправдать. Это не оправдание, это диагноз. И Марина ставила его точно так же.
Она мне сказала в сентябре одну фразу, из-за которой я, собственно, и полез потом во всё это. Она сказала: «Андрюш, я на него не злюсь. Я на него не злилась лет с 23.
Он не злой, он слабый. Проблема в том, что от слабого человека вреда бывает больше, чем от злого, потому что злой хотя бы понимает, что делает». Про бабушку она ему не сказала.
Ни слова. Она нашла Галину Ивановну в мае, перевезла её в частный пансионат в нашем городе в июне, платила за неё с июня по декабрь и ездила к ней каждую неделю, пока могла, а потом ездил я. И за все эти месяцы она ни разу не позвонила отцу и не сказала: «Я нашла твою мать живой в другом городе». Я её спрашивал, почему.
Она сказала: «А зачем? Он приедет один раз, поплачет и уедет. Ей от этого будет только хуже». Обратно мы ехали два с половиной часа, и почти всю дорогу она молчала.
Я вёл, она смотрела в окно. Потом уже недалеко от города она вдруг сказала: «Андрей, останови». Я съехал на обочину.
Она вышла, отошла шагов на десять к посадке и стояла там минут пять спиной ко мне. Я не пошел за ней. Когда она вернулась, лицо у нее было сухое.
Она села, пристегнулась и сказала: «Всё, поехали». И потом уже, когда тронулись, сказала одну вещь, которую я запомнил дословно: «Я не из-за неё.
Я из-за того, что она сказала: „Мне сказали, ты умерла“. Понимаешь? Ей двадцать семь лет никто не звонил. И она за двадцать семь лет ни разу не усомнилась.
Потому что, если усомниться, надо что-то делать, а она лежачая. Ей проще было верить, что я умерла». Я спросил: «А ты усомнилась?» Она сказала: «Нет.
Мне тоже было проще». И вот это — ключ ко всей моей истории. Все участники этого дела всю жизнь выбирали то, во что проще верить.
Отцу было проще верить, что девочке в учреждении нормально. Бабушке было проще верить, что внучка умерла. Марине было проще верить, что бабушки нет.
Никто никого не убивал, никто не крал, никто даже особо не врал. Кроме одного человека, который соврал дважды. Ей — что бабушка умерла, бабушке — что умерла она.
Все просто выбирали удобную версию. И через двадцать семь лет вокруг них не осталось ни одного живого родственника. Хотя все были живы…
