Он лежал у меня во внутреннем кармане пиджака с четверга. Обычный белый конверт, на нём её почерком было написано: «Виктору Николаевичу отдать на похоронах». Она мне отдала его в ноябре, за месяц с небольшим до смерти, и сказала: «Андрюш, он придёт.
Не сомневайся, он придет. Отдай ему это и ничего не объясняй». Последние три недели она провела дома.
Мы отказались от стационара, я сам ставил обезболивание, у меня руки на это поставлены. И приезжала медсестра из хосписа два раза в день. Это было тяжело, и я не буду делать вид, что справлялся хорошо.
Я один раз сорвался и накричал на неё за то, что она не ест. И потом сидел в ванной и бил себя кулаком по ноге. Она об этом знала и утром сказала: «Андрюш, всё нормально.
Ты человек, а не хоспис». Она до последней недели работала. У нее на кровати лежал ноутбук, и она доделывала документы по фонду и переписывалась с юристом.
За четыре дня до смерти она попросила меня сесть и продиктовала список того, что я должен сделать. И я записал от руки, потому что она сказала: «Записывай ручкой, так лучше помнится». В списке было восемь пунктов.
Седьмым пунктом стоял конверт для отца, а восьмым, последним, было написано: «Ворчуна не отдавай никому». Я тогда спросил: «Марин, а мне что делать?» И она поняла вопрос правильно, не про кота. Она сказала: «Живи.
Только одно тебя прошу, не делай из меня святую. Я не святая. Я двадцать шесть лет злилась, и я не помогала никому, пока мне не сказали, сколько мне осталось.
Я всё это начала не от доброты, а от страха. Мне стало страшно умирать пустой». И потом сказала последнее, что я от неё услышал осмысленного.
За два дня до конца, когда она уже почти не говорила. Она сказала: «Съезди к бабушке в воскресенье». Я съездил.
Я езжу до сих пор. Я протянул конверт. Он взял, посмотрел на надпись, открыл его прямо там, стоя.
Внутри был один лист, исписанный от руки с двух сторон. Он начал читать. Я стоял в двух метрах и видел его лицо.
Он читал примерно минуту. Потом сложил лист, убрал в карман, повернулся и пошел к воротам. Он не сказал больше ни одного слова.
Ни мне, ни матери, ни своей жене, которая осталась стоять и не поняла, что произошло. Он просто пошел к машине. Наталья побежала за ним.
Денис пошёл следом. Оксана с мужем постояли ещё минуту, потом Оксана сказала мне: «Извините». И они тоже ушли.
Через семь минут после того, как они приехали, у могилы их не было. Что было в письме, я узнал через одиннадцать месяцев и узнал не от него. Сам я мучился неизвестностью все эти одиннадцать месяцев…
