Дверь хлопнула с такой силой, что в серванте тихо звякнуло стекло. Мирон подошел к окну и увидел, как машина дочери резко сдает назад, шины срывают мелкий гравий на дорожке. После их ухода гостиная выглядела так, будто через нее прошел сквозняк, но не воздушный, а человеческий: разбросанные бумаги, пятно кофе на ковре, перевернутая фотография, тяжелая тишина.
Оксана опустилась на стул.
— Это Роман ее так заводит. Без него она бы не сорвалась.
— Оксана, ставки она делает сама. Он не держит ее палец над экраном.
— Но он видит и не останавливает.
— А зачем ему мешать? У него все устроено прекрасно. Он сидит на диване, называет меня батей и ждет, когда жена вытянет из тестя очередной перевод. Удобная схема. Почти бизнес.
Через час пришло сообщение с незнакомого номера. Катерина писала, что детям нужны зимние куртки и школьные принадлежности. Заканчивалось оно сухим обещанием: если родители не помогут, Соломию и Матвея они долго не увидят.
Оксана прочитала текст через плечо мужа, и голос ее дрогнул.
— Мирон, дети-то при чем? Может, хотя бы на куртки дадим?
— Нет.
— Вот так сразу?
— Да. Если сейчас мы побежим покупать куртки, через неделю понадобятся ботинки, потом репетиторы, потом лечение, потом снова вклады. Соломия и Матвей для них сейчас не замерзшие дети. Они щит. Живой щит, которым удобно прикрывать вымогательство.
Оксана ничего не ответила. За долгую семейную жизнь она редко видела мужа таким жестким. Не сердитым, не упрямым — именно твердым, будто внутри него наконец встал на место какой-то давно расшатанный замок.
После того вечера наступила тишина. Три недели — ни звонка, ни короткого сообщения, ни привычной разведки в виде невинного «как вы там». Обычно Катерина выдерживала пару дней, потом присылала что-нибудь мягкое, примирительное, чтобы через эту щель снова просунуть просьбу. На этот раз молчание было глухим и неестественным.
— Может, это к лучшему? — однажды сказала Оксана за ужином. — Подумала, остыла. Может, что-то поняла.
Мирон покрутил в пальцах вилку.
— Она не понимает. Она берет паузу. Пересчитывает варианты.
В субботу, в день его юбилея, утро вышло почти мирным. Мирон сидел на крыльце с газетой, хотя больше смотрел на улицу, чем читал. Соседи напротив грузили в багажник сумки для поездки за город. Пожилая женщина у забора перебирала клумбу. Издалека доносился детский смех. Обычный выходной, обычные люди, чья жизнь не требовала от них каждую минуту выбирать между любовью и самоуважением.
К дому подъехала машина курьерской службы. Курьер вручил небольшую бандероль, примерно с обувную коробку, поздравил с днем рождения и уехал. Обратного адреса не было. Посылка оказалась неожиданно легкой, будто внутри лежала не вещь, а пустота.
— От кого? — спросила Оксана, выйдя из кухни.
— Не указано.
— Может, Соломия что-то придумала? Она ведь спрашивала про твой день рождения. Помнишь, открытку мастерила прямо на коленях?
— Соломии восемь, — Мирон поставил бандероль на журнальный столик. — В этом возрасте дети еще не заказывают курьеров на субботнее утро и не скрывают данные отправителя.
Оксана взяла коробку, повертела, нахмурилась. И лицо ее изменилось так резко, что Мирон сразу почувствовал холод под ребрами.
— Подожди. Не открывай.
— Что?
— Посмотри сюда.
На картоне были проколы. Маленькие, ровные, рассчитанные. Не случайные порезы, не следы от транспортировки. Дырочки для воздуха.
— Господи, — выдохнула Оксана и отступила. — Там кто-то живой?
Будто отвечая ей, изнутри донесся сухой, короткий скрежет. Оба замерли. Звук оборвался, но через несколько секунд повторился уже отчетливее: что-то скребло по картону, перемещаясь внутри тесного темного пространства.
Оксана сжала руку мужа.
— Звони. Немедленно.
Мирон набрал экстренную службу, описал коробку, проколы, звук. Диспетчер велел не прикасаться к посылке и перейти в другую комнату до приезда полиции. Они ушли на кухню и прикрыли дверь. Но даже через нее, в паузах между ударами настенных часов, слышалось слабое поскребывание.
Оксана стояла у раковины, обняв себя за плечи.
— Ссора была три недели назад. Она ушла в ярости, Мирон.
— В ярости бьют чашки, — тихо сказал он. — Кричат, хлопают дверями, пишут гадости. Но упаковать живое существо в коробку, сделать вентиляцию, вызвать курьера и подгадать доставку к юбилею — это не вспышка. Это расчет. Холодный, аккуратный расчет.
— А если не она?
Он посмотрел на кухонную дверь, за которой снова зашуршало.
— Кто еще помнит дату, знает адрес и настолько хочет меня напугать?
Оксана не ответила. Мирон, сорок лет спасавший животных от боли, вдруг получил живое существо как орудие мести. И именно от этой мысли у него пересохло во рту. Десять минут растянулись так, будто дом сам затаил дыхание. Когда звонок наконец разрезал тишину, Мирон ухватился за спинку стула, потому что ноги на мгновение стали чужими…
