Оксана Павловна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Катюша, Роман, давайте перейдем за стол. Выпьем чаю, спокойно поговорим. Все же можно решить без крика.
— Мам, твой чай сейчас ни к чему, — отрезала Катерина. — Тут и так все понятно.
— Нет, — Мирон вдруг заметил на полке фотографию в рамке, лежавшую лицом вниз. — Ничего тебе не понятно. Я сорок лет по ночам стоял у операционного стола, чтобы у тебя было все: учеба, кружки, платье на выпускной, тот деревянный театр. Ты его вообще помнишь? Я за каждой куклой мотался после смен. Мы с матерью сидели на диване, как примерные зрители, слушали твои сказки. И вот итог: моя дочь орет в гостиной и обвиняет меня в жадности, потому что я отказался оплачивать ее зависимость.
На миг в лице Катерины что-то дрогнуло. Может быть, память. Может быть, стыд. Но Роман за ее спиной коротко кашлянул, и этот просвет сразу погас.
— Вон, — сказал Мирон. — Оба. И возвращайтесь только тогда, когда научитесь говорить со мной без слов «дай денег».
Катерина остановилась уже у двери.
— Когда свалишься со своими болячками и некому будет подать тебе стакан воды, вспомни этот день. Хорошенько вспомни, пап.
Роман протиснулся следом и, не оборачиваясь, бросил:
— Зря вы так, Мирон Сергеевич. Семья должна помогать. Жизнь длинная, мало ли что бывает.
— Семья, говоришь? — Мирон кивнул. — Красивое слово. Разберешься как-нибудь, что оно означает, заходи, расскажешь…
