Вечером они сели за кухонный стол. В их доме именно здесь всегда принимались серьезные решения: о ремонте, о кредитах, о свадьбе Катерины, о продаже гаража, о помощи, которую потом называли последней и снова повторяли. Оксана заварила чай, обхватила чашку ладонями и долго смотрела в темную поверхность напитка.
— Помнишь, как она в детстве принесла мне яичницу? — тихо спросила она. — Снизу черная, скорлупа хрустит, зато на красивой тарелке и с салфеткой.
Мирон горько усмехнулся.
— А ее кукольный театр по воскресеньям? Только куклы с тех пор подросли. И репертуар теперь не сказочный.
— Еще рисунки, — продолжила Оксана. — Палочки вместо людей, мы втроем держимся за руки. Ты их в столе хранил, пока бумага почти не стерлась.
— Хранил.
— Она все равно наша дочь, Мирон.
Он поднял глаза.
— Наша дочь отправила мне на юбилей ядовитое существо. Ее муж намекнул, что знает мой график и место работы. Так что сентиментальность придется отложить. Остался еще один шаг.
Оксана поняла сразу.
— Завещание?
— Да.
Он говорил спокойно, но каждое слово давалось как отрезание старой нити. Наследство, которое должно было достаться Катерине, станет для нее очередным поводом держаться рядом, давить, торговаться, ждать. Если денег нет, исчезает главный крючок. А внуки — другое дело. Средства можно направить на целевые вклады для Соломии и Матвея: обучение, репетиторы, университет. Так, чтобы родители не могли добраться до этих денег и спустить их на свои провалы.
— Думаешь, это ее остановит? — спросила Оксана.
— Не знаю. Скорее она найдет тех, кто еще не научился говорить ей «нет». Но мы больше не обязаны быть первыми в этом списке.
Оксана протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Так она делала много лет, когда нужно было пережить неприятность: сломанный забор, болезнь, усталость, ссору. Но сейчас речь шла не о бытовой беде. Заканчивалось что-то огромное, что они сами строили тридцать с лишним лет, путая любовь с бесконечным спасением.
— Завтра с утра едем к Марте Олеговне, — сказала она. — Вместе.
Кабинет адвоката Марты Олеговны Гнатюк находился на третьем этаже старого здания в центре города. Она вела дела семьи Дорошенко больше десяти лет и знала их как людей аккуратных: документы приносили вовремя, решения продумывали заранее, счета оплачивали без напоминаний. Поэтому, когда Мирон и Оксана рассказали все — ссору, бандероль, скорпиона, голосовое сообщение, блокировку карты, визит Катерины и угрозу Романа на пороге, — адвокат не перебивала. Только слушала, делая короткие пометки.
Дослушав, она сняла очки и положила их на папку.
— Это уже не семейная размолвка, — сказала она. — Это попытка запугивания. И слова вашего зятя тоже нужно фиксировать. План такой: заявление в полицию, новое завещание с защищенными условиями для внуков и официальное предупреждение дочери. Без эмоций. Документами.
— Мы слушаем, — сказал Мирон.
Он включил запись случайно отправленного голосового сообщения. Кабинет наполнился веселым голосом Катерины: «Ром, он, кажется, догадался… доказать ничего не сможет… все анонимно…» Потом — смех Романа.
Марта Олеговна выслушала до конца и сухо усмехнулась.
— Какая заботливая юридическая неграмотность. Люди сами записывают на себя то, что потом приходится доказывать месяцами. Хорошо. То, что могло бы перейти Катерине, закрепим за внуками через целевой механизм, с независимым контролем. Она доступа не получит. Ей отправим жесткое досудебное письмо: любое приближение, угрозы, посылки, попытки давления — и дальше работают уже статьи закона.
— Об изменении завещания ей говорить? — спросила Оксана.
— Ни слова. Чем меньше она знает, тем меньше поводов манипулировать.
Мирон посмотрел на жену. Она коротко кивнула.
— И фиксируйте все, — добавила адвокат. — Звонки, сообщения, визиты, разговоры. Люди, привыкшие к чужим границам как к декорации, редко останавливаются после первого предупреждения…
