Муж высадил жену с дочерью на трассе после ссоры, но на ночной дороге они нашли помощь в доме у переезда

— Постойте… — Оксана откашлялась: голос вышел хриплым. — Витя говорил, его мама умерла от инсульта двадцать лет назад. Ещё до нашей свадьбы рассказывал. Он не успел проститься и всё говорил, что не может себе этого простить. Мы ведь… — Она запнулась. — Каждый октябрь в церкви свечку за упокой ставим. Галины.

Имя осталось звучать в кухне. Галина Степановна коротко, сухо рассмеялась, будто её разобрал кашель.

— За упокой? Для покойницы я, выходит, недурно сохранилась. Уже двадцать лет под землёй, а печь топлю, поезда караулю.

Она положила снимок лицом вверх на стол и пересела напротив Оксаны. На клеёнке сложила большие рабочие руки с узловатыми пальцами — удивительно большие для её маленькой фигуры.

— Значит, свечку ставили. А он возле тебя стоял, крестился?

Оксана кивнула. Вспомнились октябрьские поездки: Виктор, серьёзный и немногословный, вёл её под руку в церковь. Потом они ехали в кафе, он заказывал рюмку коньяка и говорил: «За маму». Оксана гладила его руку. Ей казалось, за всеми шутками он скрывает чувствительность.

От этого воспоминания стало нехорошо, словно она проглотила что-то холодное и скользкое.

— Пожалуйста, расскажите мне, — попросила она тихо. — Мне нужно знать.

Галина Степановна долго смотрела за окно, туда, где среди темноты мерцал единственный фонарь на столбе.

— Я ведь не здесь дежурила свои тридцать лет, а в городе, возле Мастерской улицы. Может, знаешь тот переезд. От железной дороги получила двушку в кирпичном доме. Потом её приватизировали, как тогда все делали. Муж, Павел, рано умер — Вите двенадцать было. Одна его поднимала, всё для него. В институт поступил, я на двух работах тянула, чтобы одет был не хуже остальных. На третьем курсе бросил: скучно ему. Ругать не стала, думала, ещё найдёт своё.

Она ненадолго замолчала и продолжила:

— А двадцать лет назад пришёл ко мне с тортом. Весёлый, ласковый. Стал уговаривать: мол, мама, подари мне квартиру, оформим у нотариуса. Если с тобой что случится, мне полгода с наследством мучиться — налоги, бумаги. А так всё уже на мне будет, тебе меньше тревог. Жить ты здесь и дальше будешь, ничего не меняется, одна бумажка.

— Вы подписали, — произнесла Оксана. Вопросом это уже не было.

— Подписала. Сын всё-таки. У нотариуса, как полагается. Через месяц он снова пришёл: нужны деньги на дело. Предложил двушку продать, а мне купить однокомнатную, поменьше, рядом с ним. Пока подбираем, говорит, поживи лето в Дубравино, у тётки. Моя сестра Зоя за год до этого умерла, её дом пустовал. Воздух там, говорит, грибы, речка — отдохнёшь.

Старуха опять сухо засмеялась.

— Отдыхаю вот. Двадцатое лето уже пошло.

Ира сидела, прижав к себе плед. Она слушала с широко раскрытыми глазами.

— А однокомнатную? Он всё-таки купил её вам?

— Нет, деточка. Двушку продал через две недели после моего отъезда. Вещи привёз грузовиком, половину по дороге растерял. Сначала просил подождать: сейчас дело наладит, тогда и купит. Потом перестал приезжать, номер телефона сменил. Люди подсказали адрес его шиномонтажа, я туда письма отправляла. Возвращались закрытыми. На конвертах — «Адресат не значится». Только он значился. Каждый день там бывал.

Оксана закрыла глаза. Первый шиномонтаж, бывший гараж на окраине. Через год после его открытия она пришла туда по объявлению, работать бухгалтером, и познакомилась с Виктором. Он говорил, что сам заработал на своё дело: два года ворочал трубы далеко от дома. Она восхищалась мужчиной, который добился всего собственными руками. А начиналось всё с денег за квартиру его матери.

— Я помню конверты, — медленно сказала Оксана, будто доставала слова откуда-то из глубины. — Господи, помню. Адрес написан от руки, старческим почерком. Обратного почти нет, только Дубравино. Витя их у меня забирал. Говорил: опять та сумасшедшая бабка пишет, бывшая клиентка, скандалистка, всем покоя не даёт. Я даже внутрь не заглядывала. Он собственноручно ставил «Адресат не значится» и опускал обратно в ящик.

Галина Степановна кивнула так, словно услышала ожидаемое.

— Сумасшедшая бабка… Ну да.