Вечером приехали грузчики, которых нашла Ирина Максимовна. Мирослава следила, чтобы ничего не перепутали. Софья Захаровна принесла пирог и строго заявила, что человек без еды принимает глупые решения. Когда спальня опустела, Оксана впервые вошла туда без ощущения, что наступает в невидимую ловушку.
Белые стены, следы от мебели, пыльные полосы на полу. Комната стала похожа на лист, с которого стерли страшную запись.
— Здесь будет иначе, — сказала Мирослава.
— Да, — ответила Оксана. — Иначе.
На следующий день Ирина Максимовна привезла письмо. От Богдана, через его адвоката.
— Я не обязана передавать, но вы просили показывать все, что касается вас лично.
Оксана долго смотрела на конверт. Почерк мужа был знаком до боли. Когда-то он оставлял ей короткие записки на холодильнике: «Купи хлеб», «Не забудь шарф», «Люблю». Теперь этот же почерк стоял на конверте, который принесла адвокат.
— Хочу прочитать.
Она вскрыла письмо на кухне. Богдан писал о давлении матери, долгах Марьяны, требованиях Дианы, страхе остаться мужем богатой женщины без права на собственную жизнь. Вспоминал больницу, дачу, ее отца. Просил не добивать его в суде.
Во всем письме не было главного.
— Он так и не написал, что хотел моей смерти.
Ирина Максимовна убрала конверт в файл.
— Это тоже ответ.
— Нет. Ответ был на подушке.
Через несколько дней позвонила Диана. Ее голос звучал глухо, без прежней дерзости.
— Мне нужно вернуть серьги. Богдан, как я поняла, купил их с вашего общего счета.
— Передайте следователю.
— Я хотела лично.
— Не надо.
На том конце долго молчали.
— Меня уволили. Сказали, салону не нужны такие разговоры. Смешно, правда? Когда я принимала подарки от чужого мужа, разговоры меня устраивали.
Оксана не ответила.
— Я была дурой, — продолжила Диана. — Просто хочу сказать: я думала, вы мешаете. А вы жили. Я согласилась занять место, которое еще не освободилось.
— Это не ко мне.
— Знаю. Я дам показания. Все, что знаю. Без торговли.
— Сделайте это для себя.
Суд начался через несколько месяцев. До этого были допросы, экспертизы, звонки адвоката, развод и странные дни, когда Оксана по утрам на секунду забывала, что Богдан больше не войдет на кухню. Ирина Максимовна объясняла только то, что было положено знать. Экспертиза подтвердила опасное вещество на первой наволочке и второй подушке. Переписка Богдана с матерью вошла в материалы. Диана дала показания. Марьяна рассказала о разговорах Галины Петровны. Остальное оставалось за дверями кабинетов, куда Оксана не стремилась заглядывать.
На первом заседании Богдан выглядел постаревшим. Костюм сидел плохо, руки он прятал под столом. Когда Оксана вошла, он поднялся так резко, что сотрудник охраны зала нахмурился.
— Оксана, — выдохнул он.
Она прошла мимо и села рядом с Ириной Максимовной.
Галина Петровна держалась иначе: спина прямая, подбородок поднят, губы сжаты. Она ни разу не посмотрела на сына. Только на Оксану — так, будто та была причиной всего случившегося.
Когда зачитывали переписку, Богдан опустил голову. Галина Петровна впервые побледнела.
«После развода ты почти ничего не получишь. После похорон все будет твоим».
Эта фраза прозвучала в зале без домашней кухни, без жалоб о внуках, без ласкового голоса. И оттого стала еще страшнее…
