Марьяна давала показания через неделю. Оксана увидела ее в коридоре суда. Та была в простом пальто, без косметики, с усталым лицом; дети остались у знакомой.
— Я скажу правду, — сказала Марьяна. — Настя после того вечера спросила, можно ли умереть из-за квартиры. Я не хочу, чтобы она выросла с таким вопросом внутри.
В зале Марьяна говорила с трудом. Путалась в датах, просила воды, плакала и снова собиралась. Но главное произнесла ясно: мать обещала ей нормальную жизнь после того, как Богдан решит вопрос с женой. Остап говорил детям о будущей квартире. Галина Петровна называла Оксану бездетной и лишней. Богдан боялся уйти без имущества.
— Я хотела верить, что речь о разводе, — сказала Марьяна. — Мне было удобно так думать. Это мой стыд. Но смерти Оксаны Даниловны я не хотела.
Потом она повернулась к Оксане.
— Ты кормила моих детей, а я позволяла маме ненавидеть тебя за то, что ты давала мало. Прости, если сможешь.
Судья сделал замечание, но мягко. Оксана не ответила. Между ними стояло слишком много боли, чтобы одно слово могло все разом исправить.
Диана выступала без слез. Она держалась за край трибуны, будто боялась сделать шаг назад.
— Богдан обещал жить со мной, — сказала она. — Говорил, что развод ему невыгоден. Потом сказал, что все решится не через суд. Я не спросила, что это значит. Мне было выгодно не спрашивать.
— Вы знали о намерении причинить вред супруге? — прозвучал вопрос.
— Нет. Когда поняла, стало поздно делать вид, что я просто любовница.
Галина Петровна слушала всех так, словно присутствовала на чужом позоре. Но когда пришла ее очередь, голос у нее неожиданно дрогнул.
— Я думала о внуках. О дочери. О том, что мой сын прожил годы рядом с чужим достатком и ничего не имел своего.
— Почему помощь внукам должна была начинаться со смерти Оксаны Даниловны? — спросил обвинитель.
Она молчала слишком долго.
— Богатые все равно выживают, — наконец сказала она тихо.
В зале кто-то ахнул. Богдан закрыл лицо руками. Марьяна вышла в коридор. Оксана сидела неподвижно. Больше всего ее поразило даже не отсутствие раскаяния, а то, что свекровь до конца не поняла: речь никогда не шла о достатке. Речь шла о жизни.
Приговор объявили в конце весны. Богдан получил реальный срок. Галина Петровна тоже понесла наказание как человек, который не только знал о плане, но и подталкивал сына к нему. Остап ответил за угрозы и давление на семью, а Марьяна подала на развод. Диана осталась на свободе, но потеряла работу, репутацию, подарки и ту красивую ложь, ради которой закрывала глаза.
После заседания Марьяна ждала Оксану у выхода.
— Я не за деньгами, — сразу сказала она.
— Не бойся. Я уже не боюсь тебя.
Марьяна горько усмехнулась.
— Раньше я бы обиделась.
Оксана протянула ей конверт.
— Здесь контакты юриста по семейным делам, психолога для детей и адрес склада, где набирают женщин на обучение. Зарплата небольшая, но официальная.
Марьяна взяла конверт обеими руками.
— Почему ты все равно помогаешь?
— Детям. И тебе — только там, где ты сама пойдешь ногами.
— Я пойду.
— Тогда иди.
Они не обнялись. Слишком много было сказано, слишком много промолчано. Но Марьяна впервые ушла не просительницей, а человеком, который несет свою жизнь сама.
Летом Оксана закончила ремонт спальни. Светлые обои, новая кровать, простые шторы, тумба без лишних вещей. Мирослава смеялась, что комната наконец похожа на место для отдыха, а не на кабинет памяти.
— Ты правда готова здесь спать?
— Проверим.
— Я могу остаться.
— Останься на чай. Ночью справлюсь.
Софья Захаровна принесла пирог и строго велела ставить чайник.
— Пустой дом после ремонта гудит. Надо заселить его разговорами.
Они сидели на кухне до позднего вечера. Мирослава рассказывала о пациентке, которая боялась кошек. Софья Захаровна вспоминала, как в молодости выгнала жениха за то, что тот продал ее велосипед. Оксана слушала и вдруг заметила, что смеется.
Когда гости ушли, квартира не стала мертвой. В ней остались чашки, крошки пирога, запах свежего чая и чужое тепло без притворства.
Перед сном Оксана подошла к шкафу. В коробке лежали детские распашонки. Она достала одну, подержала в руках и убрала обратно. Закрыла крышку без прежнего надрыва.
— Ты была, — тихо сказала она пустой комнате. — Я была мамой, пусть недолго.
Потом прошла в спальню. На кровати лежала новая подушка. Оксана выбирала ее сама, долго, придирчиво, вместе с Мирославой, проверяя состав и сертификаты. Теперь это была просто вещь: без чужих рук, без расчета, без скрытого смысла.
Она не легла сразу. Села на край кровати и прислушалась. За окном шумел двор. В доме кто-то передвигал стул. Лифт вздохнул и поехал вниз. Обычные звуки больше не казались предупреждением.
Оксана легла. Сон не пришел сразу. Тело помнило диван, цепочку на двери, голос Богдана за порогом. Она перевернулась на спину, потом на бок. Подушка пахла чистой тканью и новым домом.
Утром она проснулась от будильника. Дыхание было ровным, горло больше не сжимало. В комнате было светло и спокойно. Оксана не вскочила, а полежала несколько минут, позволяя себе понять: ночь закончилась. Не та, что была за окном. Та, в которой ее пытались оставить навсегда…
