Свадьба была тихой. Без пышных украшений, без шумной толпы, без людей, приглашённых из вежливости. Небольшой зал, несколько близких свидетелей, простые цветы. Галина Фёдоровна сидела в первом ряду и смотрела на Дарину так тепло, будто давно ждала именно эту женщину в жизни сына. Рядом с ней была Оксана Григорьевна с мужем, а чуть дальше — Семён Павлович, уже официально передавший дела, но всё ещё выглядевший человеком, без которого больница будто не могла стоять на месте.
Новым главным врачом совет единогласно выбрал Мирона Андреевича Ковальчука. После разоблачения схемы Руденко его репутация стала не просто крепкой — она стала опорой, на которую многие в больнице теперь равнялись. Мирон не искал этой должности ради власти. Но понимал: если хочешь менять систему, мало хорошо оперировать. Иногда приходится отвечать и за двери, за бумаги, за тех, кто стоит у каталок в приёмном отделении и решает, достоин ли человек помощи.
Дарина была в простом светлом платье. В руках держала букет не из дорогих цветов, а из трав и сухоцветов, перевязанных бечёвкой — так же, как она перевязывала мешочки для покупателей. Назар в новом костюме стоял рядом с подушечкой для колец и был так серьёзен, что Оксана Григорьевна несколько раз прятала улыбку.
Когда Мирон надел кольцо Дарине на палец, Галина Фёдоровна тихо всхлипнула и прижала платок к глазам. Семён Павлович кивнул сам себе, будто закрывал не только семейную церемонию, но и какую-то важную главу в жизни ученика, за которого теперь можно было не тревожиться так остро.
После регистрации Мирон и Дарина почти сразу начали процедуру усыновления Назара. В действительности всё уже давно произошло: мальчик ждал Мирона с работы, рассказывал ему про садик, потом про школу, просил посмотреть рисунки, звал его в лавку чинить застрявшую полку и однажды, совсем неожиданно, назвал папой, будто это слово само нашло правильное место.
Но бумажная сторона требовала своего пути. Социальная служба проверяла условия, психолог беседовал с ребёнком, собирались характеристики, справки, заключения. Дарина волновалась, хотя причин для отказа не было. Она боялась не закона, а того, что жизнь снова поставит перед ней невидимую стену именно там, где она уже поверила в дверь.
Мирон проходил эти процедуры терпеливо. Он привык к документам в больнице, но семейные бумаги давались иначе. В каждой строчке было не «заявитель» и «ребёнок», а Назар, который вечером засыпал на диване с книжкой на груди; Дарина, которая проверяла, всё ли собрано; Галина Фёдоровна, уже называвшая мальчика внуком; и он сам, неожиданно для себя боявшийся судебного заседания сильнее, чем сложной операции.
Судья, женщина средних лет с усталым и добрым лицом, говорила с Назаром мягко.
— Ты понимаешь, о чём мы сегодня разговариваем? Мирон Андреевич хочет стать твоим официальным отцом. Не только дома, но и по документам. Ты этого хочешь?
Назар сидел прямо, руки на коленях. Он не растерялся.
— Он и так мой папа, — сказал мальчик серьёзно. — Просто бумага пока не знает. Я хочу, чтобы она тоже знала.
В кабинете стало тихо. Судья едва заметно улыбнулась, опустила глаза к протоколу и сделала пометку. Мирон почувствовал, как у него перехватило горло. В операционной он умел держать себя в руках. Здесь, перед этой простой детской фразой, вся выдержка оказалась беспомощной…
