Оксана не спала в ту ночь ни минуты. Сидела на кровати, глядя на отцовскую фотографию, и мысли текли ровно, без паники, без метаний, так, будто решение уже было принято кем-то другим, а ей осталось только его исполнить. К рассвету она поняла окончательно.
Жаловаться некому. Местный полицейский, единственный представитель власти на весь район, приезжал в деревню раз в две недели. А Олег и Андрей к тому времени уже уедут, увезенные той самой властью, которая делала их неприкосновенными.
«Кто тебе поверит?» — сказал бы, наверное, любой, кому она рискнула бы рассказать. Сын замминистра. У него все схвачено.
Она знала это не потому, что кто-то ей объяснял устройство мира. Она видела это своими глазами на примере отца, погибшего из-за спешки, которую навязали эти же люди ради собственных отчетов, ради собственного продвижения. Утром, когда солнце поднялось уже высоко, Оксана вышла во двор.
Тело болело, но она заставила себя двигаться. Покормила кур, подоила козу — механически, на автопилоте. Галина Петровна, зашедшая проведать ее, как заходила почти каждый день, заметила неладное сразу.
«Оксаночка, ты бледная какая! Заболела?» «Плохо спала», — ответила Оксана, не глядя соседке в глаза. Бондаренко всмотрелась внимательнее, увидела едва заметный синяк на запястье, который Оксана не успела скрыть рукавом. «Оксанка, — сказала она тихо, впервые за много лет назвав ее той уменьшительной формой, которой когда-то пользовался отец. — Что случилось?»
Оксана долго молчала, потом сказала одну короткую фразу, не вдаваясь в подробности: «Эти, приезжие. Вчера у реки».
Галина Петровна побледнела, прижала руку к губам. «Господи, деточка, надо в полицию заявить, надо…» «Не надо, — перебила Оксана твердо. — Кто им что сделает? Отцы у них большие люди».
«Но нельзя же так оставить». «Не оставлю, — сказала Оксана, и в ее голосе прозвучало что-то такое, отчего Бондаренко замолчала, не найдя что возразить. — Не переживайте, Галина Петровна, я сама разберусь».
Соседка смотрела на нее долго, тревожно, но что-то в спокойном, слишком спокойном лице девушки удержало ее от дальнейших расспросов. Оставшись одна, Оксана прошла в комнату, снова взяла в руки фотографию отца. «Ты говорил не прощать», — сказала она вслух, обращаясь к застывшему на снимке лицу.
«Я и не прощу». Она села за стол, взяла листок бумаги — не для плана в привычном смысле, а чтобы упорядочить мысли, как учил отец, распределяя работу по дням перед большим покосом. Первое, что она знала точно: их лагерь простоит у реки еще несколько дней…
