Жизнь без прикрасНа следующий вечер Оксана снова пришла к реке. Не из упрямства даже, а потому что не могла иначе. Потому что это место оставалось единственной связью с отцом.
Единственным, что давало хоть какое-то подобие покоя. Она сидела на корнях старой ветлы и смотрела, как солнце садится за дальний лес. Тот самый лес, который вырубали сейчас быстрее, чем следовало, ради людей, чьи сыновья бродили теперь по этому берегу.
Олег и Андрей, изрядно выпившие за ужином, снова пошли прогуляться вдоль воды и снова увидели ее издалека. «Опять она!» — сказал Олег, и голос его звучал уже иначе, чем накануне: не с ленивым любопытством, а с настойчивостью и раздражением. Оксана встала, собираясь уйти, но Олег оказался быстрее. «Куда опять убегаешь?» — сказал он, беря ее за руку.
Не грубо еще, но уже крепко, по-хозяйски. «Мы же просто поговорить хотим!» «Отпустите! — сказала Оксана, пытаясь высвободить руку. — Мне домой пора».
«Да подожди ты!» Олег не отпускал, и в голосе его появилось раздражение, то самое, что копится у людей его склада, когда они слишком долго не получают желаемого. «Что ты ломаешься второй день?» «Отпустите меня!» — повторила она тверже, и страх, тонкий, как трещина, впервые прорвался в ее голосе. То, что случилось дальше, заняло не больше нескольких минут, но эти минуты разделили ее жизнь на «до» и «после» так же безвозвратно, как несколько месяцев назад ее разделила смерть отца.
Олег не отпустил, позвал на помощь Андрея, который, привычно подчиняясь, не смог или не захотел остановить происходящее. Оксана сопротивлялась, но 49 килограммов против двух взрослых мужчин не оставляли ей ни единого шанса. Когда все закончилось, Олег, застегивая рубашку, произнес те же слова, что произносят люди его сорта, уверенные в собственной безнаказанности.
«Ты никому не скажешь. Знаешь, кто мой отец? Пикнешь — сотрем в порошок тебя и деревню твою».
Он ушел, Андрей — следом, не оглядываясь, а Оксана осталась лежать на смятой траве у самой воды, глядя в темнеющее небо, не в силах пошевелиться. Домой она добралась затемно, хромая, придерживая разорванную одежду. Путь, который обычно занимал пятнадцать минут, растянулся на целый час.
Она заперла дверь на засов впервые в жизни и долго сидела в темноте кухни, не зажигая света, не в силах ни плакать, ни двигаться. Ближе к полуночи пришли слезы. Не тихие, а те, что рвутся наружу вместе с всхлипами, с дрожью, что сотрясает все тело.
Она плакала, вспоминая отца, вспоминая мать, которую никогда не знала, вспоминая всю свою короткую жизнь, полную утрат. Потом встала, умылась ледяной водой из ведра, стянула с себя испорченную одежду и долго терла кожу жесткой тряпкой, будто пытаясь стереть не только грязь, но и саму память о случившемся. Надела чистую рубашку, села на кровать, посмотрела на стоящую на комоде фотографию отца — молодого, в военной форме, с тем самым твердым, несгибаемым взглядом, который она помнила с детства.
И вспомнила его слова, сказанные много лет назад на покосе. «Никому не позволяй себя обижать. Если можно один раз, значит можно всегда».
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.