Строительство комбината не могло закончиться так быстро. Отчет требовал времени, а Олег, судя по всему, не спешил возвращаться в столицу, наслаждаясь безнаказанной властью над маленькой деревней. Второе.
Застать их ночью врасплох, спящими, было бы проще физически, но опаснее в другом смысле. Нужен был другой способ. Способ, при котором она сама контролирует момент, сама выбирает, когда и как ударить, не полагаясь на удачу или на их беспамятство от алкоголя.
Она вспомнила пасеку. Отец учил ее многому, но один урок вспомнился сейчас особенно ясно. Тот самый про страх и спокойствие.
Про то, как потревоженный рой реагирует не на человека вообще, а на его состояние. Мысль пришла не сразу, а постепенно, складываясь деталь за деталью, как складывается пазл, когда наконец находишь недостающие фрагменты. Она встала, подошла к окну, посмотрела в сторону дальней пасеки за домом, где до сих пор стояли отцовские ульи, за которыми она ухаживала уже одна после его смерти.
«Простите», — сказала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, а скорее к самой себе, к тому человеку, которым она была до вчерашнего вечера. Но иначе нельзя. Она знала: план потребует времени, точности, того самого спокойствия, которому научил ее отец, работая рядом с ульями долгими летними днями.
Времени у нее было немного, но достаточно. На следующее утро Оксана вышла к дальней пасеке, что стояла за домом на опушке, где отец когда-то поставил дюжину ульев. Она надела старую отцовскую сетку на лицо, наполнила дымарь сухой травой и щепками и разожгла его привычными, отработанными за годы движениями.
Крайний улей беспокоил ее последние недели. Рой в нем недавно разделился. Часть пчел роилась, устраиваясь в новом гнезде неподалеку, и оставшиеся были раздраженнее обычного, злее, чем прочие семьи на пасеке.
«То, что нужно», — сказала она вслух, разглядывая гудящий, встревоженный улей. Она подошла медленно, без резких движений, как учил отец. Окурила дымом леток, дожидаясь, пока пчелы, почуяв дым, начнут набирать мед про запас и станут временно смирнее.
Раевня, плетеная корзина с плотной крышкой, которой отец пользовался, когда пересаживал рои в новые ульи, стояла в сарае, пыльная, не использовавшаяся с прошлого лета. Оксана достала ее, обтерла, проверила плотность крышки. Работа заняла почти два часа.
Она аккуратно, слой за слоем, стряхивала пчел с рамок в корзину, действуя теми же выверенными, спокойными движениями, какие показывал ей отец с детства. Руки не дрожали, дыхание оставалось ровным. Пчелы, чувствуя это спокойствие, почти не жалили ее, только раз одна ужалила запястье, и Оксана даже не поморщилась, просто вытащила жало ногтем и продолжила работу.
К обеду корзина была наполнена. Не битком, но внутри беспокоились несколько сотен раздраженных, потревоженных насекомых. Она плотно закрыла крышку, проверила защелку, отнесла корзину в тень сарая, где было прохладнее и пчелы могли продержаться до вечера, не перегреваясь.
«Отец не одобрил бы это, — сказала она вслух, глядя на закрытую корзину. — Он пчел уважал, а не использовал как оружие». Она помолчала. «Я тоже не одобряю, — добавила она тише. — Но еще меньше он одобрил бы, если б я смолчала».
Ближе к вечеру она приготовила и другую часть плана. Взяла небольшую красивую банку домашнего меда — того самого, что собирала с отцом еще прошлым летом, — с этикеткой, которую сама когда-то рисовала для продажи на рынке в районном центре. Мед должен был стать предлогом, объяснением ее визита, жестом примирения, который снимет подозрения и позволит подойти достаточно близко…
