Жизнь без прикрас— По-моему, без любви тут не обошлось, — высказался Михаил Георгиевич. — Только как собака кость любит: никому не отдам. К каждому столбу ревновал. К соседу, к врачу, даже к собственному сыну. Стоило ей с кем-нибудь на улице поговорить — неделю мог слова не сказать. Я возил её в поликлинику, на рынок, видел, как она плачет сзади всю дорогу. А возвращались — перед ним улыбалась.
— Отчего же не ушла? — спросила Антонина Яковлевна.
— Собиралась. Осенью 1998 года, когда мальчику пять было. По секрету мне в машине сказала: «Дядя Миша, хочу к сестре в Липовый Увал, с Тёмушкой. Отвезёте?» Обещал я отвезти, дурак. А Борис узнал. Как — не знаю. Может, она собираться начала, может, я себя чем выдал. Ночью позвонил: «Миша, заводи вторую лодку, за нами к острову пойдёшь». Я спросил зачем. Он ответил: «Посмотришь, чтобы не выплыло».
Стало слышно тиканье настенных часов.
— И я пошёл за ними, — продолжил Михаил Георгиевич, опустив взгляд. — Октябрь, ночь, ветрено, холодно. Огней не зажигал. У острова их лодка остановилась. Видел, оба стоят, он ей что-то говорит. Потом крик её услышал. А после он к берегу развернулся, уже один. Фонарём мне помигал: жди, проверь.
— Проверил, значит.
— Проверил. — Он поднял покрасневшие мокрые глаза. — Течением её к затопленному тополю возле острова прибило, к корягам. За ветку держалась. Голова разбита, вся мокрая, но живая. Я в лодку втащил. Смотрит на меня, губы двигаются, а понимания уже никакого.
— И что потом? — Голос у Марины сорвался.
— Укрыл её брезентом, что был под рукой. К нашему берегу возвращаться побоялся, вниз пошёл. Там кум жил, у него машину взял. До утра гнал: в нашу больницу нельзя, все Бориса знают, утром бы уже донесли. Довёз до Вербодолья, далеко на запад, за двести вёрст. На скамейку у больницы положил, в дверь позвонил. Санитарке через окно сказал, будто на дороге нашёл, кто такая — не знаю. И уехал. Утром Борису соврал: «Под воду ушла. Час кругами ходил, нигде нет». Поверил он. Сам видел, куда она упала, сомневаться не стал. Потом весь Ольховеж на поиски поднял, водолазов вызвал. Неделю тело искали. Он при людях на берегу плакал. Портрет потом заказал. Жалели все: вдовец, с маленьким мальчиком остался.
Пальцы Антонины Яковлевны медленно проходили по соломенному колоску. Сама она не шевелилась, держала шкатулку на коленях.
— Она жива? Сейчас, сегодня — жива?
— Жива, — Михаил Георгиевич подтвердил это кивком.
Знахарка закрыла глаза.
— В Вербодолье её два месяца в больнице держали, — продолжил он. — Я ездил, только тайком. Будто родню навещаю, а сам издали смотрел. Вылечить её вылечили, но память вся не вернулась. Слова путались, говорить трудно стало. Люда — это помнила. А фамилию, откуда она, — ничего. Бумаг при ней никаких. Разыскивать тоже некому: все ведь считали, что утонула. Так и оформили неизвестной, имя записали — Людмила. Потом в психоневрологический интернат перевели, там же, в районе. Двадцать восьмой год она там.
— Ты к ней ездишь, — произнесла Антонина Яковлевна. Это уже не было вопросом.
— На Покров каждый год. Сказал им, будто я дальняя родня, по газете её отыскал. Гостинцы везу, соломку. — Он слабо улыбнулся. — В первый год приезжаю, а она у меня в машине солому увидела. Я сено для козы тогда вёз. Вцепилась, не отнять. Привёз ей пучок, сидит, пальцами щиплет. Голова забыла, а руки помнят. Ей теперь в мастерской работать дают: коробочки украшает, шкатулки. Медсёстры хвалят, говорят, никто так не умеет. Позапрошлый год — тогда я и получил от неё этот подарок. — Он указал на шкатулку. — Всё разглядывал я сломанный колосок, понять не мог, к чему он. А теперь понятно.
— Это мой знак. Я Люду ему научила, пятилетней ещё.
У Марины онемели руки: она слишком крепко стиснула их на коленях.
— Михаил Георгиевич, как же вы двадцать восемь лет молчали? Ни ей не рассказали, ни сестру не нашли, ни в полицию не пошли. Почему?
Ответа пришлось ждать долго.
— Струсил, — выговорил он наконец. — Жена тогда ещё жива была. Вон фотография её. И дочка маленькая. Борис бы и до меня добрался, и до них. Ты его каким застала? Стариком с диабетом. А раньше он другой был, ты не знаешь. Я себе говорил: дочку сперва выращу. Потом — жену похороню. А дальше уже думал, кто станет слушать? Миша, скажут, опять пьяный, навыдумывал. Когда Бориса не стало, решил: теперь-то расскажу. На похороны за этим и пришёл. Хотел Артёму сказать, что мать у него живая. Только посмотрел на него… — Михаил Георгиевич покачал головой. — Он возле гроба улыбался. Слёз не было. Улыбка — как у отца тогда на берегу. Нет, думаю, этому нельзя. Тут тебя увидел: девочка, куда же ты попала? Хоть так предупредил.
— А я не разобралась, что вы хотели сказать.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.