Я так стиснула телефон, что заболели пальцы.
— Дети живут со мной, они накормлены, одеты и ходят в школу. Отдавать их я не собираюсь.
— Это уже решать будут без тебя, — отрезала она. — И ещё до меня дошло, что в доме посторонние появляются. Ты там осторожнее. Если кто-то решил к наследству моих племянников пристроиться, я сама в полицию обращусь.
Она отключилась, не дав мне ответить. Я посмотрела на экран и только тогда поняла, что случайно включила громкую связь. Илья слышал весь разговор. Он стоял на ступеньку выше, бледный, с опущенными руками.
— Это про меня, да? — спросил он. — Что я к наследству пристроился?
— Она тебя не знает, но говорить всё равно будут. — Я повернулась к нему. — Послушай меня, Илья. Ты сын Виктора и мой внук. Документы мы видели, письмо прочитали, остальное оформим. А обижать тебя в моём доме я никому не позволю.
Он кивнул, хотя по лицу было видно, что поверить в это ему пока трудно.
Позже, когда я уже запирала входную дверь, телефон зазвонил снова. На этот раз звонил Николай Григорьевич. Обычно он говорил ровно, без спешки, но сейчас в голосе чувствовалось напряжение.
— Марина, сможете завтра утром ко мне приехать? Возникла серьёзная проблема с наследством Виктора.
Я убрала ключи в сумку.
— Какая проблема?
Он помедлил, и от этой паузы мне стало не по себе.
— Объявился человек, который утверждает, что Виктор остался должен ему крупную сумму. Он требует взыскать долг за счёт наследства, прежде всего дома.
В ту ночь я почти не спала, смотрела в потолок и прислушивалась к детям. За стеной тихонько сопела Катя. Миша во сне что-то пробормотал. Потом снова стало тихо.
Илья устроился на диване в комнате. Он сам настоял, сказал, что никого с кровати сгонять не надо. Ему и так хорошо. К 6:00 утра я уже поднялась, а в 9:00 сидела напротив Николая Григорьевича. Он поставил передо мной чашку кофе и придвинул папку с бумагами.
— Человека зовут Роман Ткач. Он был партнёром Виктора по компании. Представил долговой документ на сумму 1 000 000, якобы подписанный вашим сыном за четыре месяца до аварии. С процентами, по его расчётам, долг составил уже больше 2 млн. Теперь он требует обратить взыскание на имущество, которое осталось после Виктора.
Я посмотрела на бумагу, прочитала её один раз, потом второй, потом вернулась к подписи. Подпись была похожа на Викторову, даже слишком аккуратная, ровная, словно человек старался вывести каждую линию.
— Николай Григорьевич, сын мне ни о каких долгах не говорил. Он недавно машину поменял. Кате день рождения в кафе устроили, всё сам оплатил. Разве стал бы он так тратиться, если должен 2 млн?
— Это ещё не доказывает, что долга не было, — осторожно ответил адвокат. — Здесь есть нотариальная отметка. Нам придётся проверять и сам документ, и обстоятельства его оформления. Оспорить можно, но быстро это не решается.
Я положила лист на стол.
— Что ещё?
Николай Григорьевич снял очки и потёр переносицу.
— Ткач предлагает отказаться от требования, если наследники уступят ему долю Виктора в компании за символическую сумму. У вашего сына было 50%. По предварительной оценке, стоимость этой доли — не меньше 7,5 млн.
Тут я поняла, чего от нас добивались. Человеку нужна была половина компании, а домом он нас пугал, чтобы мы согласились на любые условия. Пока мы хоронили Виктора, собирали его детские фотографии и учились отвечать Кате: «Почему мама больше не звонит?» — кто-то готовился забрать то, что сын зарабатывал годами.
А если мы откажемся, он продолжит взыскание через суд. Под угрозой окажется дом и, возможно, другое наследственное имущество, поэтому оставлять это без ответа нельзя.
От адвоката я вышла совершенно разбитая, казалось, за одно утро постарела ещё лет на 20. Но дома меня ждала такая картина, что я остановилась на пороге комнаты.
Илья сидел на полу, держал Катю на коленях и читал сказку, стараясь говорить за волка низким, хриплым голосом. Миша хохотал, поправлял его, требовал повторить, а рядом на диване сидела Лиза. Она улыбалась. Моя серьёзная девочка, которая после похорон будто разучилась это делать, слушала брата и улыбалась, прикрывая рот ладонью…
