Он устало улыбнулся.
— Видел. Только нам нужны документы и показания, а не догадки.
Я кивнула, хотя мысль о том, что Любовь сама только сейчас что-то поняла, меня не оставляла.
На следующий вечер, когда дети уже уснули, я проверила свет в коридоре, чтобы Катя не испугалась, если проснётся, и села на кухне с чаем. Илья тоже лёг. В доме наконец стало тихо. Я обхватила ладонями тёплую чашку и почувствовала, как сильно устала за последние дни.
Тут в дверь постучали, не позвонили, а именно постучали негромко, несколько раз подряд. Я посмотрела на часы — без четверти один, подошла к двери и заглянула в глазок. На пороге стояла Любовь одна. Вместо строгого костюма на ней была обычная кофта. Волосы кое-как собраны, лицо опухло от слёз. Обеими руками она прижимала к груди большой коричневый конверт, сложенный пополам.
Она подняла глаза к двери и тихо сказала:
— Марина, открой, пожалуйста, пока я не передумала.
Я открыла дверь, и Любовь сразу заплакала, даже поздороваться не смогла, только стояла на пороге, прижимая к себе конверт, и пыталась что-то сказать. Я отступила, пропуская её в дом.
— Проходи на кухню, дети спят.
Она прошла следом, села на край стула, а я поставила чайник и достала вторую чашку. Расспрашивать с порога не стала. Дала ей немного успокоиться. Любовь положила конверт на колени, вытерла лицо ладонями и посмотрела на меня.
— Я не знала, Марина, про деньги, про поддельный долг. Ни про что это не знала, клянусь тебе памятью Светланы.
Я села напротив.
— А что ты знала?
— То, что Олег рассказывал. Будто Виктор влез в какие-то рискованные дела, задолжал Роману, а ты не понимаешь, насколько всё серьёзно. Он говорил, что ты хорошая, но уже в возрасте, тебя легко обмануть, и, пока мы будем стоять в стороне, от наследства детей ничего не останется.
Я слушала молча, вспоминая её голос по телефону, слова о моём возрасте, о том, что детям со мной плохо.
— После Светланы я сама не своя была, — продолжила Любовь. — А он всё повторял: надо спасать детей, надо заниматься домом, надо действовать. Я за это ухватилась, понимаешь, пока бегала с бумагами, хоть о похоронах каждую минуту не думала. Мне казалось, я для сестры что-то делаю.
Она опустила глаза.
— Теперь понимаю, что натворила.
— А сейчас почему поверила, что он тебя обманывал?
Любовь подняла конверт с колен и положила на стол.
— Вчера после суда он сам не свой приехал. Всю ночь во дворе бумаги жёг прямо в мангале. Я лежала, делала вид, что сплю, а сама смотрела в окно и думала: «Зачем человеку среди ночи документы сжигать?»
Я перевела взгляд на конверт.
— Сегодня утром он уехал, и я пошла в его кабинет. Сейф был открыт, почти пустой. Он всё в спешке выгребал. Я стала смотреть в шкафу и нашла папку. Она за ящик провалилась.
Он не заметил. Любовь раскрыла конверт и достала бумаги. На первом листе много раз было написано имя моего сына — Виктор Мельник. Ниже его подпись снова и снова, строчка за строчкой. Я придвинула лист ближе. Сначала буквы выходили неровными, росчерк был слишком длинным, потом подписи становились всё больше похожи на настоящую. К старому документу с подлинной подписью Виктора были прикреплены листы с этими попытками.
Кто-то держал перед глазами образец и тренировался, пока не научился повторять. На последних строках стояла та самая аккуратная подпись, которую я видела в бумаге о двухмиллионном долге. Я положила лист на стол, стараясь не смять. Следом Любовь достала чёрную тетрадь. Я узнала её сразу. Тетрадь Виктора, которую мы с Ильёй нашли за стенкой шкафа, скопировали, а потом оставили в кабинете, откуда она исчезла после взлома.
Теперь она лежала передо мной. Всё это время она была у Олега. Я медленно перелистнула несколько страниц, увидела знакомые даты, пометки сына и ту последнюю запись о встрече с адвокатом в понедельник. Любовь положила рядом ещё одну бумагу. И это там было. Квитанция мастера по замкам. Дата — той ночи, когда они приехали к дому Виктора. Внизу значилось, что работа не выполнена. Заказчик — Олег Дубровский. Я посмотрела на Любовь…
