Лесоруб дал ключи женщине с ребёнком, встреченной у колонки, но вечером увидел в доме перемены

— Значит, и я присмотрюсь получше, — сказала она.

В середине мая обсуждать ремонт дороги собрались всем посёлком. Максим тоже пошёл: работа артели от неё зависела напрямую. Ира осталась с Дашей, а когда он вернулся, неожиданно пахнуло печёным. Возле плиты стояла Ира; на столе под полотенцем был спрятан противень.

— Что готовила?

— Сырники. Творог давно в холодильнике лежал, решила пустить в дело, — ответила она, немного смутившись.

Он снял куртку и сел. Ира подала ему сырники со сметаной. Максим попробовал — хорошо. До чего же хорошо.

— Умеешь готовить.

— Это бабушка научила. У мамы руки не оттуда росли, — сказала Ира без обиды, как о давно известном. — А бабушка за всё могла взяться.

— Где она теперь?

— Умерла. Я тогда в колледже училась. — Ира помолчала. — Дашу бы любила. Она ко всем детям так относилась.

Рядом с Максимом, в своём стульчике, ела Даша. Ей Ира дала мягкий кусочек без сметаны. Девочка жевала с видом эксперта.

— За.

— Слышу.

Краем глаза Максим видел улыбку Иры, смотревшей на них обоих.

Тем же вечером, когда Даша уснула, за чаем он позвал:

— Ира.

— Что?

— Спросить тебя хочу.

Она подняла глаза: в голосе было что-то непривычное.

— Спрашивай.

Чашка оставалась у него в руках. Максим посмотрел на стол, потом на неё.

— Может, останешься? Совсем, навсегда. — Она не отвечала, и он продолжил: — Красивых слов от меня не дождёшься. Объяснять тоже не мастер. Но за эти месяцы разобрался: одних стен для дома мало. Нужно, чтобы утром было ради кого подниматься. Теперь мой дом — вы с Дашей. Если у тебя так же, давай поженимся. А если нет, говори. Пойму.

Ира долго всматривалась в него, словно проверяла, не приснилось ли ей услышанное, не ошиблась ли она.

— Максим, тебе не страшно? Со мной ведь Даша. Это непросто. Она тебе не родная.

— Она же говорит мне «За».

Ира моргнула. Улыбка появлялась медленно, как рассвет.

— Значит, это твой ответ?

— Мой.

Она не отводила глаз. За окном тихо стоял майский вечер; ветер гудел в соснах без злости, живо. В правой комнате спала Даша.

— А мне страшно, — наконец сказала Ира.

— Мне тоже.

— Хорошо, — выдохнула она. — Хорошо, что обоим.

Максим смотрел на неё.

— Это значит — да?

— Значит — да.

Он кивнул и допил чай. Ира следила за его спокойными движениями. Наверное, именно этому она и сказала «да»: надёжности человека, который обходится без шума и клятв. Делает — и всё.

— Максим.

— Что?

— Ты совсем не жалеешь, что тогда возле колонки остановился?

Он секунду подумал.

— Нет. Лучше этого я ничего не сделал.

Последние слова удивили его самого. Ира посмотрела на него и склонила голову, пряча слишком широкую улыбку. За окнами темнело, от земли и смолы тянуло маем. Дома сохранялось тепло.

Ночью Максим лежал на диване с открытыми глазами. Уснуть мешало не беспокойство: верно принятое решение не хотелось выпускать из головы, хотелось ещё подержать его в руках, повертеть. Мысли были деловые. Надо сходить подавать заявление на брак. Там работает Галина Романовна, строгая, зато толковая; если попасть в нужный день, с бумагами быстро управятся. Даше пора покупать хорошие летние ботиночки — растёт. А завтра нужно сказать матери.

Ему нравилось думать о том, что предстоит сделать. Не гадать и не пугаться, а разбираться с обыкновенными, нужными заботами. Из правой комнаты доносилось Дашино сопение. Далеко в лесу негромко, один раз ухнул филин. Максим закрыл глаза. Спать.

К матери он пришёл утром, не предупредив. Она развешивала во дворе бельё. Увидев сына, опустила руки: поняла, что пришёл с делом.

— Ну, рассказывай.

— Мы с Ирой решили расписаться.

Мать посмотрела на него и медленно кивнула, будто услышала подтверждение своим мыслям.

— Так я и полагала.

— Ты согласна?

Она взглянула на него так, как смотрела всякий раз, когда он спрашивал об очевидном.

— Максим, я когда-нибудь мешала тебе делать что-то путное?

Он промолчал. Мать отвернулась к тазу, достала простыню.