Лесоруб дал ключи женщине с ребёнком, встреченной у колонки, но вечером увидел в доме перемены

Оксана смотрела прямо. Максим не отвечал.

— Оставить записку было трусостью. — Она сглотнула. — Мне надо было сказать тебе, что я это понимаю.

Он посмотрел на неё, подумал.

— Я услышал. Это всё? Какого ответа ты ждёшь?

Оксана покачала головой.

— Никакого. Ты уже ответил. — Она слабо улыбнулась, невесело, но искренне. — Пусть у тебя всё будет хорошо, Максим. Я правда этого хочу.

— И у тебя, — кивнул он.

Она ушла. Максим проводил её взглядом и тоже направился домой. Ни жалости, ни злости он не чувствовал; за эти месяцы ровное спокойствие, казалось, стало его постоянным состоянием.

Рано утром, пока Максим ещё не ушёл на смену, позвонила мать.

— Оксана вчера к Ире приходила.

Голос у неё был спокойный, но этот тон Максим знал.

— Что?

— До твоего возвращения. Лариса Степановна видела, как она во двор вошла. Ира тогда одна с Дашей была.

Надев куртку, Максим сел.

— Что она ей наговорила?

— Лариса Степановна не слышала. Только свет у Иры потом до полуночи горел.

Он закончил разговор, встал и прошёл на кухню. Ира стояла к нему спиной у плиты. Держалась прямо, но как будто жёстче обычного.

— Ира.

Она обернулась. Лицо было спокойным — чересчур спокойным.

— С добрым утром.

— Оксана вчера приходила?

После небольшой заминки Ира ответила:

— Да.

— Что ей было нужно?

Ира поставила кастрюлю, повернулась к нему и сложила перед собой руки.

— Сказала, вы поговорили. Что она к тебе приехала и всё ещё надеется. И что нам с Дашей не надо занимать чужое место.

Говорила она ровно. Максим стоял перед ней.

— А о Даше что сказала?

Ира помедлила.

— Что вместо отца ей не нужен чужой дядя. Ребёнок, мол, должен понимать, кто ему кто.

— Ты плакала?

— Нет.

Ответила она слишком поспешно. Максим подошёл к плите, встал рядом. Ира смотрела перед собой, в стену.

— Ира…

— Максим, если ты хочешь…

— Помолчи немного.

Она послушалась. Он подбирал слова: быстро говорить никогда не умел, зато хотел сказать точно.

— Приходить сюда и что-то тебе выговаривать она не имела права. А про Дашу сказала со злостью, неправильно сказала. Девочка хорошая. И ты хорошая. Сегодня Оксана уедет, я за этим прослежу. Больше в дом её не пущу. — Он помолчал. — Ты поняла?

Ира наконец взглянула на него.

— Поняла.

— И ещё.

— Что?

— У вас здесь своё место. И у тебя, и у Даши. Вы не чужое заняли. Понятно?

Он произнёс это так же прямо, как говорил обо всём. В её глазах что-то изменилось, но рассмотреть он не успел: Ира отвернулась.

— Понятно.

Из комнаты донёсся голос проснувшейся Даши. Ира пошла к ней, а Максим остался возле плиты.

У Ларисы Степановны он застал Оксану уже с чемоданом: она выходила, до автобуса оставался час. Максим остановился у калитки.

— Вчера ты приходила ко мне домой.

Она посмотрела на него без смущения, скорее приготовившись защищаться.

— Мне нужно было поговорить с ней.

— Тебе с ней о чём говорить?

— О том, что она в твоём доме посторонняя. Ты сам не понимаешь…

— Оксана. — Максим не повысил голоса. — Год назад ты оставила записку, забрала деньги и уехала к другому. Ни мне, ни людям в моём доме ты не вправе ничего указывать. Совсем не вправе.

Она молчала.

— Ещё раз подойдёшь к дому или к Ире — подам заявление в полицию. Приезжать в посёлок тебе никто не запрещает. Но в моём доме тебе места нет.

Оксана долго смотрела на него. Потом тихо, без злости сказала:

— Ты её любишь.

— Это тебя не касается.

— Ладно. — Она взяла чемодан. — Прости за тот визит. Не стоило мне к ней идти.

Максим не ответил, только отступил, освобождая дорогу. Оксана прошла мимо. Он посмотрел, как она направилась к остановке, и повернул домой.

В доме стояла тишина, Даша спала. Ира сидела с телефоном за столом и при его появлении подняла глаза.

— Уехала?

— Автобус отправится через час.