«Дело возбуждено», — сказал следователь, не поднимая головы.
«В понедельник?» «Вы теперь подозреваемая, защитника вам назначат, если своего нет». Потом он долго читал копию протокола повторной операции, разбирая латинские термины.
«Линия шва состоятельна, признаков расхождения нет, — прочёл он вслух. — Так?» «И приписка внизу». «Вижу приписку». Он перевернул лист.
«Марина Сергеевна, откуда у вас копия из истории болезни?» «Мне её передал лечащий врач, — сказала Марина. — Он не имел права. Запишите это тоже».
Следователь снял очки. «Я не хочу писать про врача Бондаря, — сказал он, — мне и без него материала хватает. Я хочу понять, что вы мне этим доказываете».
«Что шов не расходился. Что человек, который сказал всем — комиссии, отцу, больнице, — что шов разошёлся, в тот же час своей рукой написал обратное. И что он же написал, что везти мальчика раньше десяти суток нельзя, в тот день, когда сам разрешил его везти».
Следователь надел очки обратно.
«Хорошо, — сказал он, — теперь послушайте, как это выглядит с моей стороны. Профессор Черненко оперировал ребёнка. Профессор Черненко дал заключение. Профессор Черненко написал в протоколе, что при данном типе реконструкции ранняя транспортировка противопоказана. И профессор Черненко вам скажет, что противопоказана она была именно потому, что реконструкция самодельная, выполненная посторонним человеком, и что он предупреждал об этом. А решение о перевозке принимал отец пациента, законный представитель. Что вы на это ответите?»
Марина молчала.
«И второе, — он подвинул к себе папку, — ваши доводы про “шов не разошёлся”. Это спор двух врачей о тактике. У меня в производстве не спор о тактике».
«У меня незаконное осуществление медицинской деятельности и недостача шести флаконов антикоагулянта, полученных, по показаниям материально ответственного лица, лично вами».
«Я их не получала».
«Вы это уже говорили». Он вздохнул.
«Марина Сергеевна, я вам по-человечески: наймите адвоката. У вас есть деньги на адвоката?» «Нет». «Тогда напишите ходатайство, вам назначат».
Он проводил её до двери и там сказал, глядя в сторону: «Сборник ваш в библиотеке к делу не относится, но вы его сохраните».
Кирилл позвонил в четверг вечером с незнакомого номера.
«Это я, — сказал он. — Не бросайте трубку». Марина села. «Как вы?» «Нормально».
«Хожу по коридору два раза в день».
Голос был ещё слабый, но уже наглый, как положено в пятнадцать.
«У меня отдельная палата и окно на парк».
«Хорошо». «Ничего хорошего, тут скучно». Пауза.
«Я телефон у медсестры взял, а номер ваш мне Антон Павлович дал. У меня свой забрали, потому что я в интернете искал». «Что искал?» «Вас», — сказал Кирилл.
«Дорошенко Марину Сергеевну. Там ничего нет, только одна ссылка на конференцию, и всё».
Марина закрыла глаза.
«Я вам звоню, потому что я одну вещь понял и мне некому сказать». Кирилл заговорил быстрее. «Помните, я вам сказал, что вы к вечеру громче ходите?»
«Помню».
«Я так же слушал, как он говорил. Он мне всё объяснил в тот день. Про книжку, про сноску, про то, что работа идёт впереди статьи. У него на всё был ответ, вообще на всё. И знаете, что странно? Я ему задал один вопрос, а он ответил на четыре. Он ответил на те, которые я ещё не успел придумать. Так не бывает. У папы так не бывает. У учителей так не бывает. Так бывает только тогда, когда человек уже сто раз это в голове проговорил».
Кирилл почти шептал. Марина сидела в темноте и слушала, как пятнадцатилетний мальчик за тысячу километров объясняет ей то, что она восемь лет не могла объяснить самой себе.
«Он вам всё равно не поверил бы, — сказала она. — Ваш отец». «Я знаю. Он мне сказал: “Не лезь”».
Кирилл помолчал.
«Я его спросил, почему нельзя запросить видео с операции, раз оно есть. Он сказал: “Я не буду это смотреть”. Я спросил: “Почему?” Он ответил: “Потому что там будет видно, как ты умираешь”».
В трубке было слышно, как по коридору катят каталку. Те же стыки плитки, только столичные.
«Я всё равно его дожму, — сказал Кирилл. — Мне отсюда больше нечем заняться…»
