В тот вечер Олеся ждала Виктора дома в темноте. Она не включала телевизор, не готовила ужин, не пыталась отвлечься. Просто сидела в комнате, где ещё недавно пыталась сохранить видимость семьи, и слушала, как в коридоре тикают часы. Когда ключ наконец повернулся в замке, ей показалось, что это звук не двери, а последней надежды, которая ломается.
Виктор вошёл поздно. Увидев жену в кресле, он остановился.
— Ты чего не спишь?
Олеся подняла на него глаза. Говорить было трудно, но она заставила себя.
— Я видела тебя. С женщиной. И с ребёнком. Не надо ничего придумывать, Виктор. Я всё поняла.
Он несколько секунд молчал, потом вдруг выдохнул так, будто сам устал прятаться.
— Значит, узнала, — сказал он. — Может, оно и к лучшему. Я давно хотел сказать, но не знал как.
Олеся почувствовала, как внутри что-то оборвалось окончательно.
— Ты живёшь с ней?
— Да. Я люблю её. Она другая, понимаешь? Живая, горячая. И ребёнка мне родила сразу. С ней я чувствую себя мужчиной.
Он говорил эти слова без крика, почти буднично, и от этого было ещё больнее. Олеся сидела неподвижно. Ей казалось, что она превратилась в стекло: любое слово может расколоть её на мелкие острые куски.
— Уходи, — сказала она наконец. — Я держать тебя не стану. Только зачем ты столько времени лгал?
Виктор не ответил. Собрал вещи быстро, будто давно решил, что именно возьмёт. Когда дверь закрылась за ним, Олеся ещё некоторое время сидела в той же позе. А потом её прорвало. Она плакала так, как не плакала даже в детстве после отцовских скандалов. Плакала от унижения, от одиночества, от мысли, что другая женщина смогла дать Виктору ребёнка, а она — нет.
Три дня Олеся почти не вставала с постели. На работу взяла отгулы, телефон отключила, еду не готовила. Она лежала лицом к стене, в старой пижаме, с распухшими глазами, и думала, что теперь её жизнь будет пустой комнатой, где никто никого не ждёт.
Спас её сосед Аркадий Петрович — добродушный мужчина из квартиры напротив. Он слышал через стену, как она плачет, видел, что не выносит мусор и не выходит за хлебом. Спросить прямо не решился, зато придумал помощь по-своему.
На четвёртый день в дверь позвонили. Олеся долго не открывала, но звонок повторился. Она с трудом поднялась, пошла в прихожую и распахнула дверь. На коврике сидел крошечный котёнок дымчато-серого цвета. Он дрожал, жалобно пищал и смотрел на неё огромными голубоватыми глазами.
— Господи, — растерянно прошептала Олеся. — Ты откуда взялся такой?
Котёнок поднял мордочку и замяукал ещё жалобнее. Олеся взяла его на руки, и он сразу прижался к её груди, будто всю жизнь только этого и ждал. В этот момент из соседней двери показался Аркадий Петрович.
— О, какой красавец! — удивился он слишком выразительно. — Твой?
— Да какой мой, — вздохнула Олеся. — Кто-то подкинул. Не знаю, что теперь делать. Может, вам нужен?
— Мне нельзя, у меня пёс ревнивый, — поспешно отказался сосед. — А тебе, Лесенька, в самый раз. Кот дома ждёт, мурчит, душу лечит. Оставь. Не пропадать же ему на холоде.
Она понимала, что не готова ни к лоткам, ни к корму, ни к заботе о ком-то живом. Но выгнать малыша не смогла. Назвала его Дымком — за мягкую серую шерсть. В тот же вечер налила ему тёплого молока, устроила лежанку в коробке, а потом долго сидела на полу и смотрела, как он, наевшись, смешно умывается лапкой.
Когда котёнок забрался к ней на колени и заурчал, Олеся впервые за несколько дней почувствовала не боль, а тихое тепло. Маленькое существо не знало ни о предательстве Виктора, ни о её несбывшемся материнстве, ни о страхе старости в одиночестве. Ему нужна была только её ладонь, её голос, её дом. И этого оказалось достаточно, чтобы она на следующий день поднялась, умылась, пошла в магазин за кормом и, сама того не заметив, начала возвращаться к жизни.
Потому, когда спустя время больной мальчик Назар, старая бабушка и две забытые загадки внезапно соединились в одну цепочку, Олеся уже не смогла отмахнуться. Адрес знахаря лежал у неё в сумке несколько дней. Она доставала бумажку, перечитывала, прятала обратно. А потом решила: если есть хоть малейшая возможность узнать что-то о Тарасе, она поедет…
