И три недели держала слово. А потом я объявил, что двадцать девятого отвожу Максима в аэропорт. И она поняла, что если сын уедет на два года, то этот дом станет тем, чем он станет, и что ждать дальше нельзя.
И она сделала то, что сделала. И я до конца жизни буду ей за это должен. А она за это ни разу ничего у меня не попросила.
Как все это собралось, я узнал только через неделю. По кускам. И до сих пор не уверен, что знаю целиком.
Галина позвонила Максиму в двадцать минут восьмого, когда он уже прошел досмотр и сидел у выхода на посадку. Объяснять она ничего не стала, сказала четыре предложения. Я потом попросил повторить дословно.
Она сказала: «Максим, это Галина Ивановна. У отца рак. Он отказался лечиться, он никому не сказал. Если ты сейчас улетишь, он умрет». И положила трубку, потому что боялась, что он начнет спорить. Он рассказывал, что сидел еще минут пять, потом объявили посадку, очередь пошла.
Он встал со всеми, дошел до стойки, отдал посадочный и в последнюю секунду сказал, что ему надо выйти. Ему ответили, что тогда придется снимать багаж. Он сказал: «Снимайте».
И эти сорок минут, пока с борта снимали чемодан, он сидел в пустом зале и звонил матери. Оля была дома одна и вешала белье.
Он сказал ей все по телефону, по-другому не успевал. Она положила трубку, дошла до кухни, села на табуретку и просидела так часа полтора. Потом сказала мне: «Коля, я не плакала. Я сидела и вспоминала весь сентябрь и весь октябрь. И у меня всё сошлось. Ты знаешь, как это страшно, когда вдруг всё сходится».
Она вспомнила, как я перестал есть по утрам, как стал спать в футболке, хотя тридцать лет спал без. Как в начале октября завел разговор про то, кому передавать парк, и она посмеялась, что рановато. Как в сентябре съездил в родной город один и вернулся молча.
Она сидела на кухне полтора часа и складывала это все в одну картину. И когда картина сложилась, она встала и начала звонить. Я сидел на обочине загородного шоссе с аварийкой и смотрел в телефон.
Картинка на камере в большой комнате черно-белая и без звука. И это оказалось важно. Без звука видно другое.
Первым я узнал Максима. Он стоял у окна спиной в той синей куртке, и я по плечам понял, что он плачет. А при мне он не плакал ни разу с шестнадцати лет.
Рядом с ним стояла Оля и держала его за руку. И это была вторая вещь, от которой у меня всё отнялось. Моя жена с больной спиной стояла прямо и держала за руку взрослого мужика, как держит ребенка перед прививкой.
На диване сидел Пашка, мой брат Пашка, пятьдесят шесть лет, которому я тридцать четыре года помогаю и который тридцать четыре года не может мне ничего вернуть, потому что у него после аварии одна нога короче, и он живет на пенсию по инвалидности и на подработку сторожем. Он сидел, положив палку между колен и разговаривал с кем-то, и я по губам разобрал, что он говорит слово «Колька». В кресле, в моем кресле сидела Шевченко.
Не врач, а его жена Наталья. Она у нас в школе с Олей работала. Значит, Шевченко знал.
Значит, Галина дошла и до Шевченко. На стульях, принесенных с кухни, сидели трое из парка. Ромка Кравченко тридцать лет работает со мной и начинал слесарем.
Богдан ездит по одному из дальних маршрутов, у него шестеро детей. И старик Мельник, семьдесят два года, он на пенсии восемь лет. Я его вожу на дачу два раза в год, и я не понимаю, как он вообще узнал и как добрался.
У батареи на полу сидели двое парней из ремзоны, я их знаю по именам. Вадик и второй Вадик. В дверях кухни стояла Раиса Григорьевна из той самой деревни, где живёт девять человек.
Она в тот день была в городе, в поликлинике, и Галина перехватила ее прямо у местной автостанции, когда та уже собиралась обратно. Ей семьдесят восемь лет, и до ее деревни восемнадцать километров. Она стояла в дверях моей кухни в платке и в резиновых сапогах, потому что там грязь, и держала в руках банку.
Я в этот момент опустил телефон и посмотрел на дорогу. Мимо шли машины, вечер, все ехали домой, и у меня в голове было совершенно пусто, а потом в эту пустоту зашла одна фраза, очень простая, и я ее сказал вслух в пустой машине. Я сказал: «Их же надо чем-то кормить».
Вот что подумал шестьдесятиоднолетний человек, увидев, что в его доме собрались тридцать человек, которые узнали, что он умирает. Он подумал, чем их кормить. Потому что даже в эту минуту, даже тогда, единственная позиция, в которой я умею находиться среди людей, — это позиция того, кто дает.
Я поднял телефон обратно. Галина как раз вышла из кухни с тарелкой, поставила ее на стол и что-то сказала, и все головы повернулись к ней. И тогда Оля отпустила руку Максима, подошла к камере, посмотрела прямо в объектив, и я увидел лицо своей жены крупно, с расстояния в четырнадцать километров.
Она смотрела в камеру секунды три. Потом сказала одними губами медленно, чтобы я разобрал четыре слова. Я разобрал.
Она сказала: «Коля, мы всё знаем…»
